Когда мне было лет семь, папа впервые отвел меня в тир. Было это в Ленинграде. Пульки, бумажные мишеньки с черным яблочком, тяжелые винтовки на подставках… Почему-то я сразу научилась и папу «перестреляла». С тех пор мы иногда ходили в тир по выходным в наш Парк культуры и отдыха. Папа рассказывал мне про артиллеристов и мушкетеров, про оружие — холодное и горячее, про законы физики, по которым оно работает, да какие пушки у него были на войне, и как нужно с оружием обращаться, чтобы не произошел несчастный случай. Зачем он мне это все объяснял, не знаю, я ведь девочка, а не мальчик. Но уроки я усвоила накрепко. Спасибо папе.
С детства оружие я полюбила всем сердцем. Что может быть лучше ощущения, когда неподатливую винтовку ломаешь пополам, когда приклад нежно толкает в плечо… Полюбить полюбила, но совсем в оружии не разбираюсь. «Макарова» от «Марголина» отличу, конечно, и дагу от шпаги… А вот калибр, дальность — не мое это все. Лень изучать. Не могу, глядя фильм про Джеймса Бонда, с легкостью определить, из чего они там пуляют друг в друга. Знаю только, что предпочитает Агент 007 «беретту», а вот за что?.. И чем хуже «смит-н-вессон», из которого от бедра стрелял положительный герой другого фильма? Мне главное — тяжесть железа в руке, дух кисловатый от выстрела, в цель опять же попасть. А из чего? — ну какая разница. «Мы ценим в огурце – хруст, в поцелуе – чмок, а в выстреле – громкий, ясный бабах», — писала Татьяна Толстая. Ну вот где-то так.
В школе у нас был урок НВП (начальная военная подготовка). Муторная вещь, насколько я помню. Но были и светлые моменты! — нам давали разбирать и собирать автомат Калашникова, а также стрелять в школьном тире. С упора лежа. Военрук Жилин вывел наш отряд в финал «Зарницы» на первое место. Отличный дядька был, кстати, веселый и неглупый. Уволен был из школы за что-то темное, ну да не об этом и речь. Всё это — «Зарница» и стрелялки — было весело и интересно. Гораздо лучше, чем в классе напяливать противогаз и слушать лекции про ядерную угрозу. Говорят, сегодня в школах такого уже нет… А зря. С одной стороны, прикосновение к оружию снимает нездоровый интерес к нему, с другой, — прививает к нему уважение. В конечном итоге, может, и уважение к чужой жизни прививает, кто знает?
Оттого, что работаю я журналистом, мне довелось и в тире МВД пострелять. Ко Дню милиции там собирали прессу и проводили соревнования. Однажды я даже случайно заняла первое место среди женщин. Министр (тогда еще Михайлов) подарил мне цветок, грамоту и детектив Дарьи Донцовой. То ли «Гадюка в сметане», то ли что-то подобное… Читала вся редакция. Инструктор в тире «показывал класс» — глядя в зеркало, отвернувшись от мишени, бил точно в цель. И уж на что был улыбчивый, а когда в руки сам брал оружие, лицо его становилось многозначительным и благолепным, как после причастия. А нам, молодым девкам, только бы и спрашивать — а доводилось ли на задании стрелять? А попадали ли?..
Спустя годы, мы все услышали о трагедии в магазине. Майор милиции Евсюков палил из пистолета в народ просто так, был не в духе. На днях мы узнали о трагедии в аптечном офисе. Юрист Виноградов купил карабин и перестрелял коллег. Тоже просто так — обозлился на человечество. Теперь эксперты спорят, следует ли искать корни этого преступления в теракте норвежца Брейвика, убившего 77 человек.
И я вот все думаю, следует ли принимать новый закон об оружии. Думцы собираются разрешить нам не только покупать пистолеты, но и таскать их с собой. Дескать, это позволит защитить обычных людей; криминала и огнестрела, мол, будет меньше… Ну допустим, взять хотя бы меня. Ну буду я его таскать. И что — подразумевается, что если на меня нападут, то я буду с пистолетом, и преступник — без пистолета что ли? Да если на меня нападут, то они-то первые будут с пистолетом! И что же мне — вступать в перестрелку? Да я и выхватить его не успею. Я ж не 007. Оружие все время наготове держать глупо, в сумке он у меня запутается где-нибудь в моих носовых платках…
Да и при всей моей любви к оружию и при давней мечте его заиметь, не побегу я за ним в магазин сей же час, как только закон примут. Зато кто надо — побежит. У нас желающих полно! По собакам-голубям в Петрозаводске палят. По троллейбусам палят. Да я и сама, помню, помоложе и полегкомысленней была, тоже в голову приходили разные мысли… Бабахнуть бы, думаю, в того да в того… вот бы жизнь-то краше стала! Ну что тут сказать — дурь в башке, страсти кипят, да плюс возраст молодеческий. Ума-то не было.
С умом и сейчас у меня дела обстоят не ахти. Но во многом я остепенилась. Бывшим мужьям широко улыбаюсь, с соперницами раскланиваюсь, во врагах научилась видеть человека, с друзьями выпиваю (так чтоб до чертиков) всё реже. Стрелять вроде бы и не в кого стало! Однако же остаются те, кто мудрости в жизни не добрал. И сталкиваться с ними нос к носу нет никакого желания, если на них распространится новый закон. Потому что пальба начнется нешуточная — все ж пьют, во-первых и в-главных. Во-вторых, никто сегодня не умеет решать конфликты. Смотришь новости, и стойкое ощущение, что ты где-нибудь в Тиморе, про который мне рассказывал мой одноклассник, служивший там миротворцем в войсках ООН. Совершенно дикие люди, там — бах — и все твои проблемы решены. Другого решения проблем там просто нет. И у нас не будет. Сейчас-то на свадьбах уже отстреливаются от прохожих. А что будет, когда разрешат? Что будет в школах, где ученики хамят учителю, заслуженному и недокормленному? Что будет в больницах, где от ошибок докторов погибают дети? Что будет на производствах, где и сейчас-то мужикам не платят их кровные? Что будет в рюмочных, даже и говорить не нужно.
Папа не особенно любил рассказывать про войну. А если рассказывал, то что-нибудь занимательное и веселое. Но я все равно изо всех сил хотела, чтобы не было войны. Потому что на ней стреляют. И убивают. А умирать-то никому не охота. Однажды, став уже постарше, я, наконец, догадалась спросить папу: «А сколько же ты немцев убил?» И мой неверующий папа ответил: «Слава богу, мне не пришлось стрелять в человека. Не знаю, как бы я жил с этим». Надо сказать, что после учебки, уже в 44-ом, когда наши гнали немцев прочь, он командовал зенитными расчетами, охранял тылы, чтобы туда фашистские самолеты не летали. А они еще летали. И их сбивали. Но что там, в железной машине — поди разбери, разве видно, что внутри чья-то жизнь?..
В конце концов мы все делимся на две категории людей. На тех, кто может выстрелить в человека, и на тех, кто не может. Я вот до сих пор не уверена, что знаю, к какой категории отношусь. Не давайте мне настоящего оружия в руки на всякий случай.
Видео «Ника-Медиа»