Когда-то любой дворник в Москве хоть сколько-нибудь да слышал об авангардистах. В фильме «Собачье сердце» дворник произносит: «Какой, думаю, Мондриан? Помню был один, господин Андриан, другой Мариан. А у меня Мондриан…»
Вот бы приехал кто-нибудь к нам вроде Кустодиева! Как-то от этой мысли легко становится и вольготно. Сядешь с ним, выпьешь из самовара чаю с пряниками, время за пересудами о творчестве да ценах на сено, глядишь, пролетит незаметно. Но приехал к нам Евгений Орлов, директор Музея нонконформистского искусства, художник, считающий себя «потомком» русского авангарда, «космист», о картинах которого Юрий Линник сказал: «В них атмосфера молитвенной исихии». Тут никакой чай в горло не полезет. От нервов, что мне предстоит разговор с таким непростым человеком, я похудела. Но когда стали разговаривать, выяснилось, что зря боялась. Такой не обидит. И слова мудреные на понятный язык переведет, и расскажет интересного, простого и мудрого. Среди «Надмирной тишины» (так называется выставка, которая открылась в Музее ИЗО РК) с Евгением Орловым посидеть — как воды напиться. А пряники… Ну их!
— Да, наш Музей был первым в России, который начал собирать художников-нонконформистов.
-Давайте с терминологией разберемся, нас ведь не только искусствоведы читают.
— Термин «нонконформизм» придуман не нами, а как раз искусствоведами. И пришел к нам извне. Это течение в Англиканской церкви, которое было в 15 веке, когда шла борьба за очищение церкви от ненужных, несвойственных ей функций. А потом термин проявил себя в то время, когда разваливались Варшавский договор, Советский союз, появилась «Солидарность» в Польше, появился андеграунд — неофициальное искусство, то есть те художники, которые не могли показывать свои работы на официальных выставочных площадках. Сейчас термин, кстати, уже закрепился. Уже делаются выставки — и в Москве, и в Русском музее, и в музее Нью-Джерси, который целенаправленно собирает художников-нонконформистов.
-Нонконформизм для художника— что это за путь? Как вы вышли на него? Чем он для вас стал?
— Да, это путь, не направление, как, например, абстракционизм или любое другое. Это такой путь, куда входило очень много разных группировок художников. Разные школы. Но тем не менее, единственное — они были объединены, можно сказать, таким честным подходом к тому, что ты делаешь. И бескомпромиссной преданностью тому, что ты делаешь. Вот авангард – это течение в русском искусстве в 20-30 годы. Потом стали говорить о второй волне русского авангарда, третьей, а потом с Запада пришел термин — постмодернизм. Совокупно в целом сейчас, ни о чем не думая, всё называют постмодернизмом, за исключением реалистического искусства. Но я считаю, что мы занимаемся продолжением традиций русского авангарда.
-А та выставка, которую бульдозерами разгоняли… их можно назвать нонконформистами?
— Это они и есть. И от «бульдозерной» выставки это пошло, а вообще, мы считаем, что пошло с тех пор, когда были отчислены из Художественной школы при Академии художеств Арефьев, Васми, Громов, — так называемая Арефьевская группировка. С того времени это начинается, это 50-е годы.
-То есть художник может работать в любом направлении, но при этом становиться на одну платформу с вами, быть вашим единомышленником… А вы сами больше склоняетесь к авангарду. А как так получалось раньше, когда все запрещали, что юный человек учился одному, а становился другим?
— В советское время официальные художники, которые сначала заканчивали худ школу, потом училище, академии, — они шли как бы по обыкновенной лестнице. Им не надо было заниматься пробиванием выставок, созданием музеев. Мы когда в Советском союзе занимались организацией своих выставок, мы всегда преодолевали некое сопротивление. С разных сторон — от КГБ, от партийных органов, чиновников от культуры. И появилась некая группа людей, которая поняла: мы все будем делать сами. Сделаем свой музей сами, будем продавать картины сами. Потому что так проще. Мы такие «самодельщики». С одной стороны это тяжелее – этим всем заниматься, потому что художнику как таковому, ему несвойственно заниматься административными вещами, финансами. А нам приходится. И сейчас и Музей, и арт-центр «Пушкинская,10», — мы находимся на полном своем самообеспечении. Даже если мы получаем деньги из бюджета города, из каких-то фондов — они приходят конкретно на какой-то проект, фестиваль. А нам надо дом содержать, зарплаты сотрудникам платить, каталоги издавать, и все это мы делаем сами. Научились сами зарабатывать деньги.
-В связи с этим возникает вопрос. Помимо того, что вы — творческий человек, вы еще и директор. А эта должность в какой-то степени включает в себя понятие «конформизм». То есть что-то устроить, согласовать, приспособить… Вам, как директору, приходится быть наоборот — конформистом?
— Нет, даже в качестве директора я быть конформистом не могу. Я не могу себе позволить переступить то, ради чего я это делаю.
-А часто ли вам что-то запрещали? По рукам били?
— Ну это было в Советском союзе. Если говорить о мои работах, мне много поначалу приписывали. Сначала — что это пропаганда религии. Потом мне приписывали надругательство над чувствами верующих.
-Кстати, в последнее время именно в Санкт-Петербурге обострились эти конфликты. Спектакль по Набокову просили запретить из-за чувств якобы верующих… Что вы думаете об этом? Откуда такая агрессия и невежество?
— Я сам человек верующий. Был рукоположен в дьяконы. Книги читать надо, Новый Завет — в них все написано. Тогда не будет агрессии и ненависти.
-Но ведь эти казаки могут с протестами придти и в ваш музей?
— Пускай приходят (улыбается).
-Как в вас сочетаются нонконформизм и такая чрезвычайно незыблемая вещь, как православная традиция? В нее же не привнесешь новизну, в ней строгие каноны…
— Всё можно во что-то привносить. Всё трансформируется, даже канон. Посмотреть самые старые каноны, даже в иконописи — они все равно с течением времени транформировались. Все равно большая доля свободы присутствует (а религия, она ведь на свободе основана), и религиозное искусство, церковное – оно тоже свободно. И это от мастера зависит. Возьмите Дионисия, или Рублева, или Феофана Грека.
-В свое время они были реформаторами?
— Не могу сказать, что они были реформаторами. Тогда было другое время, другая формация, другие отношения. Но они честно делали свое дело по тем принципам, которые им были необходимы. Если ты в иночестве, то вряд ли ты будешь в иночестве заниматься абстрационизмом. В монастырях есть свои правила, есть традиционные иконописные школы. Хотя русский авангард очень много взял из религиозного русского искусства — во-первых, та же самая двухмерность, обратная перспектива. К примеру, Пит Мондриан говорил, что только плоскостное, двухмерное искусство является духовным. Потому что как только появляется третье измерение, вступает объем — автор начинает копировать созданный, тварный мир. Уходит духовное начало. Кстати, многие авангардисты были верующими людьми.
-Известную премию назвали по имени человека, который стоял у истоков русского авангарда. Так называемая «Премия Кандинского» — что вы думаете о ней? Действительно ли люди, которые получают эту премию, делают что-то выдающееся в искусстве, что останется для потомков?
— Знаю, что из Петрозаводска девушка даже получала эту премию. А по поводу вашего вопроса… время покажет. Я, к примеру, принципиально ни в каких конкурсах не участвую, я человек состоявшийся, и дадут мне премию или не дадут — меня не интересует. Московские дела — совершенно отдельные. У нас в Питере все по-другому. И премию Кандинского дают за концептуальное искусство, которое ближе к московскому. Питерское искусство — более склонно к традиции. Более консервативное. У нас город другой, требующий порядка. А Москва всегда хочет поразить. Отсюда и все явления, связанные с акциями. Вот «Pussy Riot», группу «Война» номинировали на эту премию. Меня, как человека, это не интересует.
-Я слышала, что вы собираете художников по другим городам и странам. Работы каких художников из Карелии вы привозили в свой музей на выставки?
— Конечно, привозили от вас. Вместе с Анитой Дункерс (научный сотрудник Музея ИЗО РК) мы проводили у нас «КарелФест», приглашали Владимира и Викторию Зориных, Игоря Монахова. Все фамилии не помню.
-То есть — находите ли вы здесь современное, любопытное, новое?
— Я думаю, оно везде есть. И молодые художники хорошие есть. Просто меньше. Потому что все-таки Питер и Москва — это такие центры, где реально много людей, много музеев, галерей. У вас здесь все скромнее.
-Я так понимаю, что для вас ценно, если художник проявляет себя смело. Какие же ваши проекты запомнились вам более всего?
— Я как директор музея, как куратор давно зачеркнул в себе это — что мне нравится, а что нет. Я исхожу из того, что с нашей точки зрения, может быть показано в нашем музее. Я думаю, что большая часть мне не нравится из-того что мы показываем. Я работаю в определенном русле, у меня большой жизненный опыт, я как художник определился, занимаюсь русским космизмом… Я больше философ, нежели чем художник.
-И кое-что в вашем музее не может появиться ни при каких обстоятельствах.
— Художники, которые придерживаются традиций реализма.
-Но вы общаетесь с реалистами. Нет такого к вам отношения, дескать — «они себя определяют вроде как более честными, более смелыми, чем мы, на каких-таких основаниях?!» Им не обидно, что вы и ваши единомышленники причисляете себя к нонконформистам, тем самым, как бы отодвигая их на второй план. Выходит, они идут по пути наименьшего сопротивления, отдают дань традициям, не могут сказать ничего нового… Мне кажется, что любой художник, если он настоящий, талантливый — то он всегда в чем-то будет нонконформист.
— Мы с уважением следим за их творчеством. Есть те, кто честно работают. Везде есть художники хорошие, а есть плохие. Я не знаю, как они на нас смотрят, а я смотрю на них нормально. Но выставлять у себя в музее я не буду.
-Но какие-то из них могут вам нравиться?
— Мне Шишкин очень нравится. Ну и что? Я его у себя в музее не выставлю. Каким бы он хорошим не был. Васнецова не выставлю. Потому что, как говорится, не формат. У нас и так поле деятельности обширное. И они меня не возьмут, и не надо.
-Заметили, что сейчас вообще по жизни стало модно все отрицать. Даже если ты в этом ничего не понимаешь, если не имеешь собственного мнения. Просто — я против и все. Зачастую так люди даже против чего-то хорошего выступают.
— Утверждение того, что ты делаешь, это не значит, что ты против чего-то. Ты просто утверждаешь то, чему ты предан. Вот они преданы этому делу, и это хорошо. Говоря о реалистах — они ведь не против абстракционизма или чего-то. Они просто делают другое, и слава богу. А мы делаем свое. Мы не против реализма. Или чего-то. Ни мои друзья, ни мои художники. Вот я тоже учился, каждое лето выезжаю, люблю писать с натуры. Но выставлять я это не могу.
-То есть главное — не отрицать чужое.
— Не надо! Самое главное честно делать свое. А зачем отрицать чужое? Неблагодарное дело.
-Сейчас многие художники ищут себя в новых технологиях. И невозможно теперь определить, каковы его умения, как он держит кисть, карандаш, невозможно определить «руку».
— Если говорить о новых технологиях… Искусство становится неким аттракционом. Много технических приемов употребляется, что сам по себе художник выполнить не может рукой: механические, оптические приемы. Это делают программы. Кто-то считает это искусством, я не считаю… Я считаю это некоей другой деятельностью. Она есть и должна быть, раз уж появилась. Но это я так считаю, многие думают по-другому.
-При музее организуются концерты и не только. Как это проходит, кто вам близок по духу?
— У нас есть 2 музыкальных кафе и галерея экспериментального звука. Это при Арт-центре, они работают по своей собственной программе. Есть свои кураторы, и я не влезаю в это. У нас ведь несколько галерей, и везде кипит жизнь. Это в одном здании, и конечно я хожу смотреть, что где выставляется. Но концерты проходят каждый день, и тут я не успеваю.
-А как музыка вписывается в ваш интерьер? Что больше созвучно?
— У нас музыка авангардная — рок, рок-джаз. К нам музыканты приезжают выступать со всего мира. И хотя это проходит в таком камерном клубном формате, они считают за большой успех выступить у нас. Так же как и художники, которых мы приглашаем у нас выставляться. Уровень их достаточно высокий, есть среди них те, кто выставляется на Венецианских биеннале — и они стоят в очереди к нам.
-Возможно благодаря Интернету снова появился интерес к поэзии. Приходят ли поэту в ваши кафе читать стихи?
— У нас есть философское кафе, там все происходит. Но поэзия — несколько отдельно стоит. Я занимаюсь изобразительным искусством, а дальше — я не встреваю. Единственное, что я хожу на концерты: ведущие рок-музыканты — БГ, Шевчук, Бутусов и другие, они делают раз в году концерт, посвященный Арт-центру «Пушкинская,10». Потому что они имеют свои творческие студии у нас. Они там пишут музыку, убегают к нам от людей.
-Любопытно, что говорят они о тех выставках, которые у вас проходят?
— Не уверен, что они их видят. Это очень занятые, серьезные люди. И они серьезно относятся к своему делу. Им некогда разгуливать по выставкам. У них своего хватает. Они с утра и до поздней ночи занимаюnся. И мне, допустим, каждый раз бежать к ним на третий этаж, если у меня дела требуют моего присутствия на втором — не с руки. Я тоже занятой. Кстати, мы сейчас готовим выставку работ Бориса Гребенщикова. И у нас когда-то шла выставка «Музыканты рисуют». Естественно, речь идет о рок-музыкантах.
-Что вы думаете о сегодняшнем отношении к современному искусству? Сегодня молодых художников, пытающихся находить свой язык, не пускают его искать. У нас появились слухи, что могут отобрать центр «Выход»… Это везде такая тенденция?
— Сейчас везде. Недавно занимался тем, что происходило во Пскове. Там есть объединение «Псков-Арт» при Доме купца Сафьянщикова. Двухэтажный, небольшой флигель. Люди его сами восстановили, галерею открыли. А им решили сделать аренду, как платят торговые центры и банки. Художники этого не потянут. Они и так сами содержат этот дом. Искусство не может работать с прибылью, оно занимается совершенно другим. Не надо создавать искусственные препоны молодому художнику. Центры современного искусства должны быть везде. Недавно усилиями одного человека такой открылся в Новгороде. Город выделил деньги, отремонтировали помещение. Он называется «Диалог». Надо таким начинаниям помогать. Искусство — самая беззащитная вещь.
-Наверное, я не спросила вас о самом важном. О чем еще хотите сказать?
— Поздравляю всех с Рождеством Христовым. И с наступающим Крещением.
Справка:
Орлов Евгений Михайлович. Один из основателей всемирно известного арт-центра «Пушкинская,10», основатель и директор Музея нонконформистского искусства. Автор концепции «Саморазвивающийся квадрат». Один из организаторов группы «Пятая четверть» и группы «7» (семь). Член международной федерации художников (IFA). Вице-президент товарищества «Свободная культура». Участник более 100 выставок в России и за рубежом. Консультант стокгольмской галереи «Терсеус» по современному русскому искусству.
Его персональная выставка «Надмирная тишина» будет работать в Музее ИЗО РК до 10 марта.