Восставший роман
Поздняя осень. Темно, мрачно, сыро, депрессивно. Даже во время короткого светового дня – пасмурно, словно утренние сумерки просто перетекают в вечерние. Снега нет, выйти на улицу – даже думать не хочется. Холодный свет монитора, открытый файл. Таращусь часами, ничего не происходит, мозг не желает делать то, что обязан. Заняться чем-то другим нельзя – я же на работе! Ноябрь. Месяц смерти, угасания, тьмы. Мысли и чувства соответствуют погоде.
Некогда ноябрь был у карелов иным, был старинный праздник Кекри, по совместительству – Новый Год. Праздновали окончание сельскохозяйственного года, забивали скотину, ели от пуза, варили пиво, отдыхали – все сезонные дела были сделаны, урожай убран, рыба засолена. Оставалось ждать снега, чтобы начать работу в лесу: валить деревья, охотиться, перевозить грузы.
В эти темные дни ноября я почему-то думаю о «национальном примирении». Русский марш 4-го ноября этого года вылился в марш националистов, 7-го шагали коммунисты. Я же нахожусь в ноябре 1921 года, где о примирении речь не шла.
В начале ноября 1921 года набирало силу стихийное восстание карельского народа против советской власти, военного коммунизма, великорусского империализма, поборов, произвола, голода. В советской историографии восстание было принято называть белофинским мятежом, но финны-добровольцы приняли в нем участие только в декабре, и из 3000 бойцов только около 500 было финнами, да и те в большинстве своем с карельскими корнями. Четвертую годовщину революции ВОСР карелы отметили расстрелами большевиков-комиссаров. К весне 1922 года восстание было жестоко подавлено, в результате чего около 20.000 «белобандитов» покинули родину навсегда.
К чему это я? Да просто на столе у меня (вернее, на экране монитора) рукопись романа о том времени, и так уж совпало, что именно в ноябре я пишу о ноябре. И, соответственно, нахожусь в депрессии как из-за погоды за окном, так и из-за самой темы. Рукопись застоялась, потому как мой прежний издатель этот роман брать не захотел – не наш профиль, говорит. Во-первых, история, во вторых – не Париж, не Рим, а всего лишь глухие карельские леса. А это означает, что роман придется опять рассылать от живота веером, а это не вдохновляет. Все же постоянный издатель дает некую уверенность в востребованности.
И вот после летнего пьянства и прочего активного отдыха, после нудных переводческих халтурок я пытаюсь вернуться к роману, дописал главу, что осталась недоделанной еще в июле месяце, и собираюсь с силами, чтобы дописать оставшееся. Но дело не движется. Еще 2 недели назад оставалось вроде бы всего две главы до конца романа, и я надеялся закончить к рождеству. Постепенно же выяснилось, что написать надо еще ШЕСТЬ глав!
Руки мои опустились, и я поклялся, что это будет мой последний роман. Хотя трижды я уже себе это обещал. После двух лет напряженной работы над романом я оказался в тупике. Я не понимаю, что и зачем я пишу, я неуверен в себе, я сомневаюсь во всем. Роман кажется иногда никому не нужным, иногда таким плохим, что его надо переписывать. Самое жуткое – это то, что я тону в материале, как некогда с «Экспедицией Папанина». Наступаю второй раз на те же грабли, начиная работу с романом со сбора материала. Потом жалко выбрасывать, а ведь читателю нужен сюжет, интрига, а не перечисление фактов. Да и самому мне неинтересно писать энциклопедию по «гражданской» войне в Карелии. Читать материалы – интересно, а писать – нет. То есть – надо начинать с разработки сюжетной линии, а потом уж искать нужные факты и рассыпать их по тексту. Я ведь сочиняю хоть и исторический, но роман, а не документальную хронику.
Но я отвлекся. Передо мной возникла серьезная проблема – роман встал! Встал еще и потому, что продать финскому издателю исторический роман крайне сложно (только признанные авторы жанра могут быть в этом уверены), но после нескольких лет работы его уже и не бросишь, хотя есть более легкие и верные проекты.
Средний российский писатель в таких случаях не парится, а продолжает свою не пыльную службу в журнале или газете, но здесь таких лишь единицы – журналисты настолько загружены работой, что не имеют ни сил, ни времени на писанину. Да и на работе некогда в носу ковыряться. Лучший финский критический журнал «Парнассо» делает два человека, не считая троих технических работников.
Истоки творчества
Многие российские коллеги завидуют мне: как же там легко писать! Я не совсем с этим согласен, скорее легче публиковаться, поскольку существует великое множество коммерческих издательств, готовых брать риски и обходиться без государственных дотаций или вложений автора. За 20 лет литературной работы в СССР я опубликовал одну тоненькую книжку в 54 страницы, а за 10 лет в Финляндии – три романа и толстый сборник рассказов, не считая коллективных сборников и журнальных публикаций.
И все же как тут трудно именно писать! Требования просты: назвался писателем – публикуйся! Иногда мне кажется, что сил писать нет именно потому, что от тебя ждут, ты обязан. От этого стресс – а вдруг не получится? Что тогда делать? Средний интервал для романиста 2-3 года, легкие жанры – мининум раз в год.
Вот и извечная писательская дилемма – писать что-то легкое на потребу, или писать «нетленку», тихо надеясь, что грантодатели не забудут. Основное правило такое – на гранты и стипендии можно рассчитывать в течение 2-3 лет после выхода очередной книги, после этого фонды решают, что писатель запил, и нечего ему деньги давать.
У меня последняя книга вышла в 2011, переиздание «Экспедиции Папанина» предполагается в начале будущего года, а там – полная тьма. С этим романом еще неизвестно, что получится и когда. То есть после 2013 года я уже не могу рассчитывать на гранты. Положение заставляет отложить роман и сочинить по-быстрому какую-нибудь любовную повестушку либо детективчик, но за них стипендий не дают, да и не умею я. Вот в чем незадача.
Пресловутый творческий огнь касается, быть может, лишь гениев человечества. В моем же случае не столько огнь, сколько чувство ответственности заставляет меня мучиться над романом. Вот получил летом небольшой грантик, так надо же его отработать! И мне опять кажется, что это будет мой последний большой роман. Что-то не хватает мне этого огня надолго. Сначала загораюсь, страниц сто пишу как заведенный, а потом домучиваю. Вот и думаю — быть может именно повесть и есть мой жанр? Зачем же мучиться с 400-ми страницами, если 100 получается на одном дыхании? Вот закончу эту каторгу и начну повестушки лепить, про любовь там, про современность, про то, что за окном. Другое дело, купит ли кто это.
А может быть, все это всего лишь ноябрь – вот выпадет снег, грянут морозы, солнышко – и все прояснится?