Знай он всё это наперед, ни за что не сел бы в лодку в тот вечер. Точно соломки подстелил бы. А так… Хотя, если задуматься, без таких испытаний жизнь наша была бы слишком пресной, и никогда бы не узнать, во что может превратиться человек, оставшись один на один с Богом.
Но, обо всём по порядку.
Старость к Митрофану подступать не торопилась. Многих в его годы уже начинает гнуть к земле, а он ходил еще легко, спину держал ровно и, если бы не копна седых, не признававших никаких расчесок волос, ему бы и пятидесяти никто не дал.
Всю свою жизнь он прожил здесь, в небольшой деревушке, затерявшейся на берегу Онежского озера. В местном колхозе зарабатывал трудодни — пустышки, потом жалкие копейки в совхозе, а потом… потом все пошло прахом. Совхоз развалился, молодые разъехались, и остались в деревеньке доживать свой век одни старики да старухи.
Иногда звонким летом кто-нибудь вспоминал о престарелых родителях, наезжал вместе с чадом в родовое гнездо, однако через неделю другую, вдоволь накупавшись, прочистив легкие от городского смрада и попив парного молочка, благополучно отбывал восвояси, аккурат накануне сенокоса.
В этом году, может, оттого, что много дождило, или по какой другой причине никто из бывших деревенских не объявился. Зато приплыли на байдарках и, с разрешения Митрофана, поселились в соседнем пустовавшем доме двое студентов из Москвы.
В первые дни Митрофан украдкой приглядывал за приезжими — поначалу все обещают быть тише воды, — но тревога оказалась напрасной, за дом можно было не волноваться. Парни, хоть и заканчивали какой-то мудреный институт, к куреву еще были не приучены и с выпивкой не перебарщивали. Целыми днями они пропадали на рыбалке, а, вернувшись под вечер, варили около дома на костре уху да крутили свой магнитофон.
Рыбаки из них были не ахти какие, но однажды где-то нарвались на хороших окуней. По случаю рекордного улова сварили настоящую тройную уху, достали из заначки бутылку и пригласили Митрофана.
После «огненной воды» да еще под горячую уху все маленько осоловели и, забыв про разницу в возрасте, начали, как водится в таких случаях, разговоры «за жизнь». Наверное, эти извечные мужские философствования затянулись бы надолго, если бы с помутневшего неба не упала комариная благодать — мелкая теплая морось.
Усохшие за день кровопийцы взбодрились и, наверстывая упущенное, стали есть всех подряд.
Чай пили у Митрофана. Однако то ли оттого, что хмель уже пошел на убыль, то ли оттого, что компания лишилась гипноза мерцающих углей, беседа не клеилась. Митрофан, чтобы хоть как-то поднять угасавшее настроение, решил кое-что гостям показать.
Уже много лет у него под кроватью томился от безделья вполне исправный патефон в ярко-красном дерматиновом футляре. Но лучше бы Митрофан не доставал это музыкальное чудо.
Ребята, выросшие на стереомагнитофонах, пришли в восторг от допотопного музыкального ящика и тотчас загорелись его купить. Увы, Митрофан, в общем-то безотказная душа, на этот раз заупрямился. Ни уговоры, ни внушительное поднятие цены ничего не дали. Впрочем, и дать не могли… потому как Митрофана с патефоном связывала незабываемая история.
Такого дождливого лета, которое случилось вскоре после войны, отродясь не было в этих краях. С утра до вечера сверху сыпало и сыпало. Небо опустилось так низко, что космы облаков цепляли даже деревья на пригорке. И так изо дня в день, да не в октябре — на календаре была самая сенокосная пора.
Почти во всех бригадах не выдержали, скосили траву в первый солнечный день. А дождя всего денек-то и не было. Теперь бедолаги маялись с ределями, пытаясь спасти хоть часть того, что не успело окончательно сгнить.
Митрофан же доверился своему деду. По его приметам выходило, что распогодиться должно было только к концу июля. Председатель колхоза тоже осторожничал, не подгонял. И в конце концов Митрофан погоды дождался — его бригада сметала стога без единого дождика, Сено было зеленое, пахучее, хоть сам жуй.
А вскоре из правления пришла телефонограмма: бригадир вызывался для поощрения.
За премией – это тебе не за нахлобучкой. Митрофан собрался в два счета. Надел выходной шевиотовый костюм, почти новую белую рубаху, обул сапоги в модную гармошку и пошел на берег.
Столкнув кижанку, сел за весла. В губе, укрытой от ветра, с парусом была бы только морока.
До райцентра еще было далеко, а радостные мысли, обгоняя лодку, резво бежавшую с попутным ветром, уносили его в красный уголок правления колхоза.
Митрофан почти воочию представлял себе, как будет степенно слушать, когда председатель зачитает его фамилию, и как, не суетясь, с подобающим мужику достоинством, примет подарок.
То, что будет подарок, он знал точно — счетовод проболтался, а вот какой, тот и сам не знал.
Уже сидя в первом почетном ряду, Митрофан до самой последней минуты не мог поверить, что красный патефон, лежавший на краю стола, достанется ему. О таком подарке он и мечтать не мог. Во всех окрестных деревнях была своя музыка: кто с трофейным аккордеоном с войны вернулся, кто с обычной трехрядкой, а в его деревне и свадьба прошла бы, как поминки, не выручи баянист с районного дома культуры.
А он-таки угадал. Патефон достался ему. «Вот это подарок, вот так молодец председатель», — радостно думал Митрофан, выходя из правления.
В райцентре никаких дел больше не было. По дороге на пристань нужно было только заглянуть в магазин, чтобы купить чего-нибудь жене и сыну, а там можно и восвояси.
Но этому плану не суждено было сбыться. В сельповской лавке встретился давнишний кореш, с которым «по сухому» разминуться еще ни разу не удавалось. И вместо того, чтобы до захода солнца быть уже дома, Митрофан только на причал добрался, когда начало темнеть.
Кореш, тоже едва стоявший на ногах, все еще порывался сбегать к соседке за пластинками и устроить на берегу танцы. Но Митрофан пьяный, пьяный, а понимал — пора отчаливать. С севера надвигался грозовой фронт, крепчал ветер и сумерки густели на глазах.
Лодка, поймав в парус ветер, завалилась на борт, чуть не зачерпнув воды. Митрофан шкотами выправил ход и сел за руль.
При плохой видимости все стараются ходить вдоль берега: Онего есть Онего, с ним шутки плохи. Но принявшему на грудь, как известно, и море по колено. А Митрофан принял, и принял изрядно.
Будь он потрезвее, вспомнил бы, что почти на середине пути, если прямиковать, можно напороться на Поповскую луду, камни которой не одну посудину попортили. И еще бы он мог вспомнить, что не зря люди говорят: кто прямикует — тот дома не ночует.
Но это опять же, если на трезвую голову. А в его задурманенной сидело только одно — побыстрее оказаться дома. Да еще почему-то раз за разом в помутневшем сознании появлялось застрявшее после гулянки на берегу: «Дай парусу полную волю, сама же я сяду к рулю».
Понятное дело, полная воля парусу была дана. От продольной качки лодки, догонявшей и подминавшей под себя очередную волну, Митрофан начал клевать носом. Еще немного и голова готова была упасть на грудь. Чувствуя, что впадает в забытье, он инстинктивно прижимал к себе самое ценное — подарок.
Что произошло дальше, удалой шкипер понял только потом, когда, отплевываясь, вынырнул на поверхность и увидел, как ударившаяся о подводный камень лодка выровняла крен и умчалась в темноту, как норовистая лошадь, сбросившая седока.
Когда тело наконец приняло вертикальное положение, обнаружилось дно. Чувство тверди под ногами снова вернуло Митрофана к действительности, и он, мгновенно протрезвев, с удивлением обнаружил, что стоит по грудь в воде и двумя руками, как дитятко, прижимает к себе красный чемоданчик.
Накатившая сзади волна снова чуть не сбила его с ног. В последнее мгновение он успел приподняться на цыпочки и развернуться боком, но все равно его столкнуло с места и протащило метра два. И тут он заметил, что убегавшие волны метрах в двадцати вскидываются брызгами, натыкаясь на какое-то препятствие.
То был Поп-камень — огромный валун, одиноко возвышавшийся почти в центре луды. И его, и саму луду Митрофан знал как свои пять пальцев: не раз и не два удил здесь хариусов сначала с отцом, а потом с такими же как сам пацанами.
Подталкиваемый волнами, он начал приближаться к каменной глыбе, загребая одной рукой, чтобы не протащило мимо. Что он будет делать дальше, толком еще не знал, но нутром чуял: Поп-камень — его единственный шанс на спасение. С приближением грозы ветра добавит, и тогда ему хана, на луде не удержаться, а плыть без малого десять километров… об этом и думать не стоило.
Когда Митрофан добрался до камня и спрятался от волн, у него наконец появилась возможность спокойно пораскинуть мозгами. Хотя чего там было раскидывать, как ни крути, а надо было выбираться на камень и ждать утра. Всю ночь онежскую купель не выдержать, это не с милашкой на сеновале. Давно ли из лодки вылетел, а зубы уже клацали. Ну, а утром, если не упадет туман, может с какой-нибудь посудины и заметят.
Да вот загвозка: как подняться на камень? Много раз купались в этом месте, но никому не удавалось из воды выбраться на крутобокий, зализанный волнами камень, где не за что было зацепиться даже одним пальцем. С лодки бывало перебирались и грелись на плоской вершине, а с воды … никогда.
Нащупав ногой небольшой камень, Митрофан приподнялся и затолкал на площадку патефон, освободив обе руки. И тут … нет, не зря его дед любил повторять: если сильно прижмет — штаны снимешь. Где ногами, где руками, окунаясь с головой, Митрофан начал подкатывать камни, которыми было выстлано все дно. На берегу, наверное, некоторые он и с места не сдвинул бы, а в воде все легким становится.
В конце концов он соорудил целую пирамиду и из последних сил, цепляясь всем чем можно, как ящерица, выкарабкался наверх.
Первые минуты Митрофан лежал пластом, не шевелясь, но очень скоро почувствовал, что холод берет его за бока покруче чем в воде. Не только зубы, все его тело дрожало как осина на ветру.
Пришлось раздеваться и отжимать воду. Тепло нехотя, но возвращалось к Митрофану, а с ним и ощущение реального мира с уже не такими страшными волнами вокруг, с небом, на краю которого раз за разом полыхали молнии и грохотало, будто там проходила линия фронта.
Шло время, а гроза все еще была где-то вдалеке. Будто споткнувшись о какое-то невидимое препятствие она долго топталась на одном месте, наконец, медленно пошла в обход, недовольно ухая.
Ветер, прокладывавший дорогу грозовому фронту и поднимавший белые барашки вокруг Поп-камня, быстро угомонился, как ленивый работник после ухода хозяина.
Не прошло и часа, а волны уже накатывали будто нехотя, слабели на глазах и только видневшиеся то там то сям шлейфы пены напоминали о том, как умеет сердиться Онего.
Стемнело совсем. Митрофан сидел, обняв колени, и думал о том, что не пошли ему чёрт кореша поперек пути, давно бы уже отужинал дома и небось похрапывал в теплой постели. А так… Он с горечью посмотрел в сторону далекой деревни и вдруг увидел огонек, тут же исчезнувший в темноте. Через несколько секунд он снова появился, и тут до Митрофана дошло, что в промежутке между уже опавшими волнами видится огонек его деревни.
Этот далекий, но родной огонек так всколыхнул душу, что она готова была улететь к домочадцам, которые, он знал, проглядели все глаза в ожидании его паруса.
Снова и снова Митрофан костил себя за мягкотелость, за неспособность остановить бесшабанного собутыльника, за то, что не умеет на свете жить так основательно, как живет его дед. Он уже начал думать о том, что на его месте сказал бы дед корешу, когда тот побежал за второй бутылкой, как вдруг тонкая неосязаемая нить, соединявшая его с домом, с деревней, с миром людей, оборвалась — огонек погас.
Митрофан даже привстал, силясь разыскать в темноте порванную ниточку, но тщетно. Чем пристальнее он всматривался в ночную темень, тем острее ощущал одиночество, обнявшее его за плечи и уже не отпускавшее.
Никогда раньше он не думал, что может быть таким маленьким в этом мире. А сейчас под освободившемся от облаков ночным небом с тысячами и тысячами звезд он почувствовал себя меньше макового зернышка и понял, как все-таки слаб и беззащитен человек.
В конце концов усталость одолела. Митрофан задремал, опустив голову на колени. Очнулся он от резкого крика крачки, присевшей отдохнуть на Поп-камень и вдруг обнаружившей соседа.
Сколько он дремал, определить было трудно, но у Большой Медведицы ручка ковша уже опустилась вниз настолько, что будь в нем вода, она пролилась бы на землю. А на северо-востоке синева начала уступать место розовым краскам и невидимый художник все больше добавлял позолоты, готовя небосвод к торжественным минутам рождения солнца. Все вокруг начало успокаиваться и затихать, как бывает на зорях, и только крикливые чайки, уже успевшие откуда-то прилететь, то здесь, то там падали в воду, норовя выхватить зазевавшуюся рыбешку.
Наблюдая за пернатой компанией, Митрофан чуть не прозевал лодку, шедшую под парусом между Поп-лудой и берегом. Кто-то, наверное, спешил в райцентр, чтобы успеть обернуться до обеда.
Митрофан вскочил, начал кричать, махать руками, но лодка продолжала идти своим курсом. Тогда, обрывая пуговицы, он стащил с себя все еще влажную рубаху и начал размахивать ей над головой. На этот раз заметили. Лодка галсами стала приближаться.
Оказалось, что сосед Митрофана спешил за ветеринаром, а заодно узнать, куда пропал бригадир.
Каково же было его удивление, когда в посиневшем от холода чудаке с красным чемоданчиком в руках он опознал Митрофана. А выслушав исповедь бедолаги, заржал так, что чайки в панике рванули во все стороны. Глядя на него, и Митрофан криво заулыбался, а потом не выдержал и сам зашелся в смехе, сгибаясь пополам и вытирая слезы.
Подарок председателя долго служил верой и правдой, помогая скрашивать всей деревне нелегкую послевоенную жизнь. Со временем пластинки уже шипели и потрескивали от того, что их крутили все кому не лень. И только одну, всегда лежавшую в конверте, никто не трогал. Ее в минуты особого душевного состояния ставил сам Митрофан и тогда, под удалое «Дай парусу полную волю…» он снова забирался на Поп-камень и превращался в маковое зернышко под бесконечным звездным небом.
Леонид Вертель в Карелии с семнадцати лет. Окончил техническое училище (ныне Репникова), слесарил на Онежском заводе. Потом окончил лесохозяйственное отделение ПГУ. Профессиональный лесовик, охотник, рыбак, натуралист. Первые рассказы написал в 57 лет. Публиковался во многих журналах. Издал два сборника рассказов: «Наш белый свет» и «Я люблю тебя, жизнь…» Член СП России.