Говоришь «Юфа» - подразумеваешь «Карелия». Говоришь «Карелия» - подразумеваешь «Юфа». Художницу, в имя которой вплелись белые ночи и темные леса, в последнее время редко встретишь на выставке или в театре. Она нечасто выходит из дома.
Раньше Петрозаводск был прекрасным городом. То, что с ним стало, я не могу видеть, - говорит Тамара Григорьевна.
О даре видеть красоту и о том, какую боль он способен причинять, Тамара Юфа рассказала «ТВР-Панораме» накануне своего юбилея, отмечаемого в начале марта.
Коробка с карандашами
Меня часто спрашивают: «Как ты стала художником?», а я отвечаю: «Не знаю». Кажется, что так было всегда. Помню, летом, перед тем как пойти в первый класс, мы с подругой играли на пляже. Она писала буквы на песке. Начертив очередную, спрашивает у меня: «Это буква «а», а ты, какие знаешь?» Слышу свой ответ: «Я букв не знаю, а зачем они?» Мне больше нравилось рассматривать иллюстрации к книгам. «История Древнего мира», сказки. Я думала: «Ведь царевна совсем не такая, как здесь. Она гораздо красивее».
Однажды на уроке рисования в школе задали нарисовать белый гриб. Я его вживую никогда не видела – только на картинках. Ребята из класса по-разному нарисовали, кто коричневую шляпку, кто красную, а я смешала два цвета, которые у меня были: красный с серым и получилось так, как должно быть.
Или еще… это было в Задонске, мама дала мне десять рублей купить для себя молока на базаре. Я была тоненькая — постилась, а мама переживала. По пути решила: молока пить не буду – пост ведь, и зашла в книжный магазин. А там на витрине лежит коробка с цветными карандашами. Тогда они считались большой ценностью. Обычно у детей был карандаш одного цвета – либо красный, либо черный. А чаще всего вообще один серый грифель.
Я спрашиваю: «Сколько стоит?» Мне отвечают: «Десять рублей». А именно столько мне дала мама. И я их купила.
В Задонске мы жили у тети Шуры. Она рассказывала мне о Боге, о Серафиме Саровском, Ксении Петербургской. У нее в одной из комнат стояла огромная икона Божьей Матери с младенцем на руках. Глаза у Богородицы были закрыты, но однажды мне показалось, что она их открыла и посмотрела на меня. Когда я стала взрослее, поняла: это была иллюзия. Рябь от пристального всматривания. Но тогда…
Внутреннее зрение
- В детстве я сразу понимала, кто красивый, а кто нет. Однажды мимо нашей деревни проходили немцы. И среди них был один солдат – очень красивый. И я подумала, ну, как же - война, а он такой. Меня очаровывали тонкие и хрупкие балерины на старинных фотографиях. Я плакала от их красоты.
В художественное училище однако с первого раза не поступила. Только через год и одна из немногих получила стипендию. Потом наше училище расформировали, и я оказалась в Петербурге. Натурщицей там подрабатывала одна актриса. Ее лицо было очень трудно писать. После того как мой рисунок был закончен, пятикурсники подходили и говорили: «Смотри-ка, как девчонка из Ельца рисует».
Вначале я свои картины никогда не подписывала, считала, что недостойна. А потом стала вместо подписи рисовать рыбку. Позже узнала, что это символ христианства, думала: «Может быть - кощунство?» Но так привыкла...
"Айно в лесу", 1973 г.
Понять друг друга
- Раньше учителя были не просто учителями. Они были наставниками. Мы сдавали экзамены с четвертого класса, и это было правильно. Так знания приводились в систему. Мы писали в выпускном классе сочинения, и это вырабатывало связность и красоту речи. А что сейчас? Моя внучка приходит из школы и говорит: «Дважды два конгруэнтно четырем». Ее так научили. Что значит конгруэнтно? Почему нельзя сказать равно? Что происходит с нашим образованием? Почему произведения писателей изучают по пересказам в пяток страниц? Я открываю ее учебник по русскому языку и ничего там не понимаю. Зачем так трудно писать? Ведь если человек не понимает, то ему неинтересно будет учиться. Как сейчас обеднел наш прекрасный язык. Бесконечные «как бы», «на самом деле». Мы живем в стране лжецов, раз нужно использовать эти слова.
Искусство видеть
- Современные художники говорят о своих работах: «Я так вижу»… А я не вижу их красоты. Бог дал мне видеть другую. То, что я видела на последних выставках, меня удручает. Многие пишут, просто следуя моде. Не умеют нарисовать кувшин или лицо и придумывают разные фокусы. Сначала художник должен научиться рисовать классически правильно, а потом уже экспериментировать. Как музыкант сначала учит ноты и только потом играет или поет. «Я так вижу» - может говорить Пикассо. Его раннее творчество – демонстрация блестящего знания правил, основ, великолепного владения навыками.
Творчество не может быть по заказу. Поэтому художник должен быть готов жить трудно.
Когда выходили первые книги с моими иллюстрациями, я плакала. На плохой бумаге совершенно не передавались цвета, тонкие линии расплывались. Мне предлагали писать портреты вождей. Говорили: «Что вам трудно нарисовать Ленина? Но я не могла. Предлагали: нарисуйте женщину – победительницу соцсоревнований в рабочей одежде у станка. А я видела ее в кружевном платье и счастливыми глазами.
Передо мной сидит хрупкая женщина в белом. В ее словах нет гнева, только грусть и надежда. Она смотрит на мир не глазами, а сердцем. А ведь только оно умеет видеть настоящую красоту.