Один мужчина по имени Лео пришел к своему другу Максу и сообщил, что у него паника. Вернее, даже не пришел, а ввалился ночью пьяный в дрова. Упал на диван, захрапел, а утром объяснил, что у него проблемы с женой, и он теперь страшно страдает. Ему нужна помощь, аутотренинг, психоанализ, переосмысление жизни – в общем, худо ему.
И Макс, как мог, начал его спасать. Физические упражнения, ровное дыхание, утренний дневник, рисунки воспоминаний. Но по ходу дела выяснилось, что он и сам законченный психопат. У него страх замкнутого, а заодно и открытого пространств. В туалете он может сидеть только с приподраспахнутой дверью. И, вообще, он уже три месяца никуда не выходит, ибо год назад расстался с девушкой и впал в глубокую депрессию. Так что, теперь даже продукты ему приносит его брат Джонни.
А вот Джонни — это воплощение силы и здоровья. У него своя передача на телевидении. Он страшно популярен, уверен в себе и не страдает из-за женщин. Однако, однажды его увольняют, и весь его мир в секунду рушится, как домик Ниф-Нифа. Он начинает паниковать и носиться по квартире голым. Но в конце все трое задумываются и понимают, что можно «перезагрузиться» и начать жить сначала. Вот такая история о том, что мужчины тоже люди, и они тоже умеют рефлексировать и страдать.
«
Написал ее финский драматург Мика Мюллюахо, а наш Национальный театр взялся ее поставить. На первый взгляд, пьеса не содержит в себе ничего оригинального. Она заявлена автором как комедия, но в ней нет ни веселых диалогов, ни по-настоящему смешных ситуаций. Нет в ней ни глубоких психологических наблюдений, ни неожиданных сюжетных поворотов. Мы уже давно знаем, что мужчины подвержены стрессам ничуть не меньше, чем женщины, и потеря привычного уклада жизни может выбить их из колеи на долгие годы. Что до приема, при котором герои по ходу пьесы предстают не такими, какими выглядели в начале, то он избит и привычен. А потому трудно было представить, что из этого — казалось бы, весьма заурядного материала — сможет слепить режиссер.
Поставить пьесу предложили Олегу Липовецкому, и он сумел найти для ее сценического решения тот ключ, благодаря которому спектакль «Паника» смело можно считать одним из лучших театральных открытий нынешнего сезона. И таким ключом оказался самый обыкновенный мел.
«
Пустая сцена, голые черные стены, и у каждого из героев есть по кусочку белого мела. Мела, которым по мере надобности артисты рисуют на полу и на стенах свою жизнь. Вернее, материальное воплощение этой жизни. Стол, диван, телевизор, кофеварка. Музыкальный центр, выключатели, настенные часы, чемодан. Если герою хочется в туалет, он рисует унитаз, а, чтобы вымыть руки, он рисует кран и раковину. Хочется пить – артист чертит стакан и полоской обозначает на нем уровень жидкости. Пририсовывает трубочку, припадает к ней ртом, издает несколько чмокающих звуков, после чего стирает старую полоску и рисует новую – пониже. Движение времени изображается стиранием нарисованных стрелок на нарисованных часах и пририсовыванием туда новых стрелок. Несуществующие двери открываются словами «чик-чик», свет включается одиночным «чиком», а звуки включенной кофеварки и льющейся воды создаются разнообразным бумканьем, плюмканьем и дыр-дыр-дырканьем. Эдакая нарочитая декларация условности и иллюзорности окружающего героев мира.
Нечто похожее мы могли видеть в «Догвилле» Ларса фон Триера. С той разницей, что там весь размелованный мир был нарисован с самого начала, а у Липовецкого он создается по ходу действия. Благодаря этому «сотворению мира», вся история «Паники» приобретает характер какой-то постмодернистской игры. Игры в людей, находящихся на грани нервного срыва. При этом, периодически артисты выходят за периметр сцены-квартиры и садятся на стоящую у стенки лавочку. Тем самым они словно выключаются из игры и оказываются «в домике», меняя образ своего персонажа на образ играющего его актера. Это впечатление игры в игре добавляется при помощи еще одного предложенного режиссером приема. А именно установленной на сцене видеокамеры.
К примеру, камера направлена на сидящего среди зрителей Джонни (Вячеслав Поляков), и в нарисованном на стене телевизоре вдруг появляется изображение Джонни, ведущего свое телешоу. Джонни в «телевизоре» и Джонни в зале делают одинаковые движения, там и там они окружены публикой, и становится непонятно, показывают нам заранее сделанную запись или мы видим на экране «живую» трансляцию. Камера будет включаться еще несколько раз. И лишь однажды телекартинка не совпадет с тем, что происходит на сцене. Это будет «съемка» панического припадка Макса. На видео мы будем видеть безумного, мечущегося в замкнутом пространстве человека. А на сцене играющий его Андрей Харин сидя в нарисованной мелом ванне будет вполне спокойно беседовать с Алексеем Беловым, играющим Лео. Камера словно бы обнажит внутреннее состояние персонажа, высвечивая то, что скрывается за внешним спокойствием, силой и уверенностью.
«
Кроме того, Липовецкий очень грамотно использовал сильные стороны занятых в спектакле артистов. Возникает ощущение, что Поляков, Белов и Харин играют с видимым удовольствием. Они делают то, что у них получается. Делают это профессионально, легко и весело. Вообще, весь спектакль в целом получился заметно веселее пьесы. Благодаря идее с мелом режиссер и актеры получили множество возможностей для создания комических ситуаций. Начиная от «варки» нарисованного кофе и заканчивая рисунком детских воспоминаний, где топор в лапах чудовища окажется флагом в руках ребенка.
Ну и в конце режиссер придумал вытащить на сцену настоящую стиральную машину. Не картонную и не сломанную, а именно настоящую и работающую. Герои тряпками стерли все, что так старательно вырисовывали в течение спектакля, стянули с себя всю одежду и в пространство, где на протяжение двух с лишнем часов не существовало ни одного реального предмета, вывезли подключенную к сети стиралку. Они засунули одежду стираться и нажали на вкл. В этот момент сцена погрузилась во тьму, и одна лишь горящая кнопка стиральной машины светилась в темноте.