Бедная Настя

В феврале «Творческая мастерская» замахнулась на Федора нашего Достоевского. Режиссер Сергей Стеблюк и драматург Николай Климонтович привезли в Петрозаводск свою версию романа «Идиот». Несколько лет назад Стеблюк уже ставил в «ТМ» их с Климонтовичем версию «Гранатового браслета» Куприна. Спектакль тот считался успешным, и вот — новый опыт сотрудничества. На этот раз еще более грандиозный.

Стеблюк продолжает начатую в «Гранатовом браслете» тему. Тему подлинной любви, показанной на контрасте с фальшью окружающего ее мира. Все первое действие «Настасьи Филипповны» это словно бы продолжение «Гранатового Браслета». Лишь герои переменили имена. Похожее построение мизансцен, те же слегка карикатурные характеры, пустая болтовня светского общества, люди-маски, и среди них, как бриллианты в грязи, должны сверкать образы Виктории Федоровой и Дмитрия Максимова. Видимо, так задумывалось. Но так не получилось.

Начнем с того, что в первом акте это вообще не Достоевский. Владимир Мойковский вместо генерала Епанчина, играет городничего из «Ревизора», от Лебедева (Сергей Яковлев) предательски отдает Добчинским с Бобчинским, а Максимов хоть и представляется князем Мышкиным, но, хоть убей, продолжает оставаться телеграфистом Желтковым. И, наконец, все вместе, включая белозубую, но безликую Дарью Алексеевну (Дарина Шарпило), они сливаются в некий постмодернистский компот, сваренный из наших представлений о «как бы 19 веке». Эдакие «позвольте-с», «господа», «эко вы всполыхнулиссс» и «отнюдь». Но, в конце концов, почему бы и нет? Если режиссер хочет такими средствами донести до зрителя свою идею, он имеет на это полное право. Лишь бы у него получилось. Но для этого нужно, чтобы исполнительница роли Настасьи Филипповны была предельно искренна и естественна. Нужен контраст между ненастоящим и настоящим. Но в том-то и заключается главная неудача спектакля, что Настасья Филипповна является самым неестественным персонажем на сцене.

Это становится окончательно ясно в конце второго акта. Когда зритель постепенно начинает принимать героев. Когда диалоги вдруг становятся не карикатурными, а живыми. Генерал Епанчин (особенно в исполнении Лисицына) перестает быть гоголевским городничим и превращается в рефлексирующего персонажа Достоевского. Лебедев прекращает по-журавлиному картавить, не лает, становится заметно тише и больше уже не перетягивает сценическое одеяло на себя. Появляются очень внятно играющая генеральшу Светлана Кяхярь и вполне убедительная Ирина Старикович (Аглая). В действии начинает проскальзывать легкий, спасительный юмор, и спектакль более-менее выравнивается. Но в этот самый момент все опять обваливается и происходит это с возвращением на сцену главной героини. И самое печальное, что играющая ее Федорова не виновата. Она прекрасная трагикомическая и комическая актриса. Ее актерский диапазон достаточно широк, но та задача, которую поставил перед ней режиссер, совершенно не соответствует ее органике. Федорова может показать боль через смех или через сниженный, бытовой стиль игры – этот способ выражения для нее органичен и понятен. Но играть «драму через драму» ей заметно тяжело. Причем, формально она владеет всеми приемами. Вот она демонически захохотала, вот замерла, вот швырнула фужер, а вот резко склонила голову и притихла. И зритель понимает: артистка мастеровито изображает «женщину непростой судьбы в нервной лихорадке». А вот сейчас она изобразит смятение, презрение к себе и благодарность Мышкину. Все умело и все… неправда. Так делается хорошая пародия, но не драма. Виктория чудесный пародист, отличная характерная артистка, но она не трагическая героиня. А именно в это амплуа ее заставил втиснуться режиссер.

Те, кто хоть немного следит за театральными постановками, могут заметить, что сегодняшний театр отличается от театра старого. В театр пришли современные интонации, ушла излишняя торжественность, и громкий театральный надрыв сейчас воспринимается как неестественная, смешная театральщина – одним словом, язык театра неизбежно подстраивается под современного зрителя. В этом плане, наверное, самым живым и интересным персонажем «Настасьи Филипповны» является Рогожин в исполнении питерского артиста Владимира Колганова. Человек с типичной рогожинской внешностью и совсем с нерогожинским темпераментом. Эдакий Машков, из которого вынули чёрта. Он не рвет на себе жилы, не безумствует, не сверкает очами да и вскрикнет-то только однажды, в самом конце. Словно вулкан на секунду прорвался. Рядом с ним, кстати, и Максимов перестает быть Желтковым и превращается пусть во вполне ожидаемого, но все-таки Мышкина – в человека без амбиций, без плоти и напрочь лишенного свойственного всем нам духа соревновательности. В эдакого 26-летнего старичка, попавшего из стерильного инкубатора в грязный курятник.

Не исключено, что этим, колгановским, путем стоило пойти и Федоровой. Не уходить от себя, не пытаться играть «страдалицу всех времен», а просто поверить в свою печаль и спокойно нести ее, используя удобную для себя манеру. Тем более, что, по большому счету, сегодняшнему зрителю причины истерического надрыва Настасьи Филипповны не очень понятны. Прожить несколько лет на содержании у богатого мужчины и страдать не от того, что эта лафа закончилась, а от того, что она вообще была. Странно.

Впрочем, неудачно выбранная интонация главной героини — не единственный просчет спектакля. Он в принципе разбалансирован и словно сколочен из разных, не подходящих друг другу материалов. Первый акт — это то ли постмодерн, то ли сатира, то ли гротеск, то ли просто слишком пунктирный и оттого невразумительный конспект первой части романа. Второй акт — это вполне добротные психологические зарисовки. Это другой жанр и другая манера исполнения. Третье же действие — это и вовсе некий сюрреалистический сон двух несчастных безумцев. Причем, если третий и второй акт все-таки уживаются друг с другом, то первый абсолютно инороден и разваливает целостное впечатление от спектакля.

А теперь еще пару слов. Я не мог не отдать должное труду драматурга. Перелопатить огромный, сложный роман и уместить его в два часа сценического действа – это реально сложно. Чем он руководствовался, выбирая в океане слов именно эти фрагменты и склеивая именно эти куски? Налицо настоящая, творческая работа. Причем, многие помнят старый фильм Пырьева, где Юрий Яковлев играл Идиота – он был снят лишь по первой, самой динамичной части романа. По тому же пути пошли сейчас питерские режиссеры Спивак и Козлов, поставившие в своих театрах спектакли по первой части. По целому роману сделал свое кино Бортко, но это был длинный десятисерийный сериал. А здесь два часа чистого времени и такая бездна материала. Пусть спектакль не очень получился, но все же молодец Климонтович… И тут я почему-то решил уточнить, какую часть романа взял за основу своей постановки Товстоногов в 1957 году. Этот спектакль в свое время взорвал всю театральную общественность СССР. С него началось величие БДТ. Именно благодаря исполнению роли Мышкина прославился до того безвестный Иннокентий Смоктуновский. Я заглянул в интернет и обнаружил аудиозапись этого спектакля… Не могу утверждать, но сложилось впечатление, что она очень близка с инсценировкой Климонтовича. Те же сцены, те же эпизоды, те же слова. Ряд сцен сокращен, заметно уменьшено количество действующих лиц, но, в целом, кажется, что Климонтович перерабатывал не огромный роман Достоевского, а гораздо более короткую и уже разбитую на диалоги инсценировку Товстоногова и Дины Шварц. То есть получилась скорее не «драма на тему романа Достоевского», как сказано в программке, а драма на тему инсценировки Товстоногова. Впрочем, я могу ошибаться. Ведь каких только совпадений не случается.