Мои первые цветы мне подарил мой папа. Это было 8-го марта. Вот так номер, подумала я. Мне-то за что?! Но папа мне вручил мимозовую веточку и терпеливо объяснил, что я будущая женщина. И как-то замялся… Не хотел он, видимо, чтобы этот момент наступал. Он ведь был настоящий папа. А папам дочек всегда жалко.
Но тогда я не поняла папиного смятения. Первые цветы произвели настоящий переворот в моем сознании. С тех пор я стала ждать этот праздник. И полюбила его больше всех остальных. Он стал для меня чем-то… вроде предвкушения вечной сказки. Нечто сродни стрекозиным крыльям, которые приделают к Дюймовочке в свое время. Время, однако, бежало неумолимо.
Не могу сказать, что я быстро выросла, но повзрослеть пришлось рано. Цветы же дарить никто не спешил. Как-то сразу выяснилось, что хоть мужиков вокруг много, но папа мой на свете такой один, а мои стрекозиные крылья, похоже, по ошибке проглотила какая-то жаба. Немного поразмыслив, я пришла к выводу, что это не ошибка. Это называется — жизнь. Нормальная такая женская жизнь. И стала жить по ее правилам. Только праздник разлюбила, как отрезала. И вот неохота пересказывать, почему. Ну взять хотя бы… Да тысяча причин! Ну вот как можно… Ай, не хочу вспоминать даже!
Выяснилось, что женщиной жить тоже можно. Папиной дочкой легче, конечно, но можно и так. Тут главное приспособиться, раз уж угораздило родиться женщиной. Во-первых, не нужно пытаться понять мужчин. Зачем? Они же нас не понимают. Нужно просто вызывать восторг, отвращение или ярость. Или любовь. Этого вполне достаточно для того, чтобы с интересом проводить с ними время. И второе. Не нужно пытаться понять женщин. Ну их. Я их совсем не понимаю, и правильно делаю. У меня своих проблем по горло.
Ведь кто такие мы? Мы, черт возьми, такие разные все, как я погляжу… Объединить нас в единый Евин род хоть по какому-то принципу ну совершенно невозможно! Ну да, у нас две руки, две ноги, одна голова и еще кой-что имеется, но вот что кроется за всей этой физиологией — не в состоянии пока объяснить весь мировой научный гений. Потому что гений не может восторгаться глупостью. А мы ее в себе таим. Таим не в смысле — прячем и стесняемся показать. Таим — в смысле храним, как бесценную тайну. Мы ею защищаемся. И даже культивируем ее. Ох… и правильно делаем. Иначе без нее — чем еще мы будем вызывать к себе столь сильные чувства? Только нашу забавную глупость мужчина может полюбить настолько, что забыть себя, свою драгоценную свободу и поселиться рядом навсегда, чтобы каждый день находить повод умиляться ею.
Вот как объяснить, что всем нам нужно совершенно не то, что нам нужно? Мы бесшабашно проводим время в шумных клубах с большим количеством мужчин и спиртного, с грохочущей музыкой, с эскападами на грани фола, всем видом демонстрируя, что мачо, Боккаччо, каприччо и гаспачо, ну на крайняк харчо — это и есть наша стихия. А потом лучшей подруге плачемся, что любим домашний уют, борщ и покой, а за домашнего тюфячка на тюфячке, сидящего с пивом за футболом, отдали бы полцарства.
Мы вкалываем без устали сначала в школе, потом в вузе, потом на работе, строим карьеру, рычим на подчиненных и не боимся начальников, увешиваемся заработанными на свои деньги побрякушками, машинами и квартирами. И когда вышли все сроки, недоумеваем, почему у нас до сих пор нет детей, а откуда они вообще берутся — идем выяснять к личному дантисту. Кстати, дантист иногда помогает.
Мы любим чистенькие кухоньки, на которых так приятно выпекать заварные пироженки с сахарной присыпочкой, мы любим яркие салфеточки, а на них — в цвет — специальные блюдечки под эти пироженки… Мы отпугиваем всей этой бабской гастрономией нормальных людей, но когда находится один, кто оценит именно домашний уют, мы проедаем ему всю плешь модными теориями о взаимо-несовместимости и ставим над ним опыты.
Мы выходим замуж за первого встречного, который просто посопел нам в ушко, ломаем жизнь себе и ему, отыгрываемся на детях, озлобливаемся на весь мир, мстим всем мужикам сразу. А спустя сто лет встречаем школьную любовь и выясняется, что это тот единственный, кого жаждала все это время наша душа! И мы превращаемся из мегеры в Венеру, да так, что коллеги перестают узнавать на улице, а родители начинают, наконец, хоть и с опаской, снова приглашать на семейные торжества.
Мы всему миру демонстрируем свою женственность — закидываем друг друга в сетях сюсюшными открыточками и мимишными учмокиваниями, носим кружевца, ходим на курсы вышивки и выращиваем амарилисы. А когда нас нелегкая заносит в клуб, допустим, исторической реконструкции, то выясняется, что в душе мы дикие амазонки, воительницы и полководцы, и мы жаждем только одного — женить на себе героя, полюбленного там среди груды кованого железа, а потом победить его в равном открытом бою. Ну или сделать на трассе, это если клуб байкеров.
Мы черт знает что с собой творим, только чтобы понравиться окружающим мужчинам. А в это время хотим одного — чтобы они нас оставили в покое. Мы козыряем своей независимостью, начитанностью и неумением сварганить простейшую шарлотку. Но втихаря у лучшего друга подглядываем рецепт плова. Мы учим названия деталей автомобиля и труднопроизносимое имя Бастиана Швайнштайгера, хотя уверены, что в автосервисе и без нас разберутся с нашими проблемами, а Бастиан, даст бог, не сыграет именно в том матче, который придется отсиживать с любимым на стадионе. И это я вспомнила только о своих знакомых женщинах. А сколько еще разных глупостей?
Да! Мы, мягко скажем, поступаем со всем этим нелогично. Ну и что? Каждый раз, когда меня обвиняют в том, что я – женщина, я задаюсь риторическим вопросом: а зачем мужчины вообще нас любят? Чтобы попрекать? Раз уж лЮбите, любИте и нашу глупость.
И между прочим, нам хватает ума промолчать, если у соседа зарплата больше, а пузо – меньше. Мы не устраиваем истерик из-за того, что пропустили по ТВ матч, пока забирали ребенка из сада. Мы не напиваемся в стельку, когда выясняется, что на повышение пойдет кто-то другой. Мы не теряем головы, пока дочь гуляет с кавалером. Мы не заболеваем на неделю, если предстоит поход к стоматологу. И мы даже не знаем, что такое сиалекс, рекламой которого напичкан футбол. У нас нет этих проблем! А когда приближается какой-нибудь красный день календаря, мы морально готовимся к нему, чтобы не беситься, а умиленно вздыхать, глядя, как «мой-то опять учудил» (принес букет, когда уже не надо; забыл про день помолвки; напился с друзьями накануне и прочая).
Только один день в году я люблю, как самый большой праздник. Это день Седьмое марта. На работе нам всегда дарят цветы. Я сто лет работаю, и все сто лет дарили. Даже когда зарплаты не было совсем. Точнее — кефиром и картошкой выдавали. А тюльпаны откуда-то брались. И говорят нам в этот момент: «Дорогие наши женщины…» И даже стихи читают. И ухаживают красиво… Предложить ли, мол, конфету или бокал шампанского?.. Знаете, я так люблю свою работу!
P.S. Говорят, на седьмой день бог создал женщину. Как у меня все совпало-то!