Оглашен приговор Собинскому и Патенко. Все об этом написали, все прочитали, все обсудили – да и забывать уже начали. А я вторую неделю хожу, как пыльным мешком по голове ударенный. Меня оглушило.
Видит Бог, за пять лет, пока длились следствие и суд, я не написал об этом деле ни строчки. Хотя ведь сто раз тянулась рука, когда видел все «чудеса» следствия. Когда читал в прессе возмутительные выступления представителей МВД, для которых в этом деле было все «ясно» еще за пять лет до суда. Позднее, когда просматривал материалы судебного разбирательства.
Не писал – даже не по тому, что боялся навредить сначала обвиняемым, потом подсудимым, лишний раз «разозлив» правоохранителей. Наверное, как всякий человек, переживший смену эпох, я сохранил в себе до седых волос целый набор иллюзий прошлого. В детстве я был октябренком, потом пионером, потом комсомольцем. Взрос на «нашей» литературе и «нашем» кино. Слишком прочно засели в голове наведенные внушения прошлых лет. «Моя милиция меня бережет…», «Наш суд – самый справедливый и гуманный суд в мире…», «Невиновных у нас не наказывают…».
И все пять лет билась в мозгу глупенькая мысль, розовая надеждочка: ну вот-вот разберутся! Ну не может же быть такого, чтоб на пустом месте осудили! Ну должны же быть нормальные, вменяемые люди – если не в полиции и прокуратуре, то хотя бы в суде!..
Ха-ха три раза.
Приговор, оглашенный в Петрозаводском городском суде 5 октября, – это приговор мне. Не потому, что Собинский вот уже почти треть века является моим другом, и этого не смогут изменить никакие приговоры никаких судов. Я работал в Минсельхозе Карелии в те годы, за которые он получил приговор. Многие события, ставшие «эпизодами» этого уголовного дела, разворачивались на моих глазах. Во многом я принимал участие. Много писал об этом в СМИ. Как теперь следует из приговора – вводил своих читателей в заблуждение, выдавая преступления за достижения…
Я видел, как это было дьявольски нелегко: заняв «расстрельную» должность министра сельского хозяйства, удержать в своих руках отрасль, которая, словно поезд без тормозов, летела к пропасти. Я слышал стоны членов семей сотрудников министерства – потому что их мужья и жены, папы и мамы вместе с Собинским работали без выходных и праздников, вечерами и ночами. Я видел недоумение в глазах его коллег-министров. Ведь отраслями экономики так приятно руководить из кабинетов, а Собинский сапогами месил совхозные навозы и мотался по форелеводческим хозяйствам…
Я был свидетелем «немой сцены» в зале Правительства Карелии, когда шло дежурное обсуждение проекта очередного бюджета республики перед внесением его в Законодательное Собрание. «Кто за?» – лес рук. «Кто против?» – в зале поднялась единственная рука. На эту руку инстинктивно повернули камеры все операторы и фотографы (правда, потом эти кадры были вырезаны из телесюжетов). Надо понимать тогдашние расклады во власти, чтобы полностью оценить одно это движение руки министра Собинского… Может быть, эта рука во многом остановила тотальное падение производства в отрасли и подтолкнула его к росту.
Приговор, оглашенный в Петрозаводском городском суде 5 октября, – это приговор сельскому хозяйству. Хотя бы потому, что руководители и работники отрасли теперь ясно видят: вот что бывает за излишнюю активность.
Ни одно сельскохозяйственное предприятие Карелии не было обанкрочено при Собинском. (Почему-то вскоре после его ухода предприятия снова стали валиться, как кегли!) Две трети предприятий были выведены на безубыточную работу. Была восстановлена платежеспособность ряда потенциальных банкротов. Была принята и начала осуществляться стратегия перевода животноводства на прогрессивную технологию беспривязного содержания. Была заложена идеология строительства высокотехнологичных мегаферм с использованием доильных залов, и начали строиться сами фермы. Была создана система сельской кредитной кооперации. Получила поддержку забытая было племенная работа. К 1998 году Карелия – зона рискованного земледелия – вошла сначала в пятерку, а потом в тройку российских лидеров по продуктивности дойного стада… И что бы там ни говорили, без этих усилий не было бы сейчас на экономической карте республики ни Мегреги, ни Ильинского, ни «Маяка», ни ряда других сельхозпредприятий.
Приговор, оглашенный в Петрозаводском городском суде 5 октября, – это приговор форелеводству республики. Из никому ненужного «придатка» выросло в мощную отрасль, оставившую в битом поле не только российских, но и финских конкурентов. За три года при министре Собинском производство товарной форели выросло с неполных трех тысяч до пятнадцати тысяч тонн в год. Более 70 процентов форели на российском рынке выращены в Карелии. Назовите мне хоть одну другую отрасль экономики – пусть не в Карелии, не в России, хотя бы в мире – которая в эти годы показала бы такие темпы роста. С аналогичной скоростью растет, пожалуй, только производство поддельных iPhone в Китае.
Если бы рост продолжился, то сегодня Карелия могла бы производить не менее 25 тысяч тонн товарной форели в год, обеспечив не только российский рынок, но и экспорт. И такие планы были. Но рост не продолжился. После ухода Собинского в Карелии не было создано ни одного нового форелеводческого хозяйства. А в современной динамичной экономике остановка в развитии на пять лет – это почти смерть. Конкуренты аплодируют карельским правоохранителям. Все работающие в отрасли пять лет ждали исхода дела, а теперь изучают приговор и гадают: не окажутся ли следом и они на скамье подсудимых? Такой вот «инвестиционный климат»…
…Самая короткая дорога в России – это дорога от статуса свидетеля до статуса обвиняемого. И, несмотря на это, знаете, что заслуживает внимания и уважения? Поведение во время суда и следствия бывших и нынешних сотрудников Минсельхоза Карелии, работников отрасли. У нас ведь, сами понимаете, есть устойчивая традиция – топтать и пинать бывшего начальника, да еще попавшего в такую ситуацию. И на примерах других уголовных дел в отношении карельских чиновников мы еще раз убедились: традиция жива. А тут никто не кинулся топтать, пинать и обличать. Более того, под жестким прессингом следствия люди нашли в себе мужество отказаться давать показания против Собинского, которые от них требовали, а потом прийти в суд и говорить правду.
И даже несчастные фермеры-форелеводы, которых, ничего не понимающих, вытаскивали из их деревень и пытались «назначить» пострадавшими по делу, вынуждали подписывать заранее набранные на следовательском компьютере заявления против Собинского, – и им в суде хватило мужества и благородства «не узнать» свои подписи и не подтвердить показания, которые у них выудило следствие.
Я знаю, что никогда и никто не сможет по достоинству воздать всем этим людям за то, что они остались людьми. Но своим личным долгом считаю низко поклониться моим бывшим коллегам по Минсельхозу.
Впрочем, всем – кроме одного. Один-таки нашелся. Полностью отработал заказ следствия. Показал и подписал все, о чем просили. А за это выторговал себе подленькое «право» – не являться в суд и не смотреть в глаза людям, которых оболгал. И наш «самый гуманный» суд принял эту подлость и осенил ее своей властью.
Я не называю имя этого престарелого Павлика Морозова. Его имя знает Господь, пред которым все мы рано или поздно предстанем. А здесь, на земле грешной, про таких людей хорошо сказал современный поэт:
Время наше будет знаменито
Тем, что породило страха ради
Новый вариант гермафродита:
Телом – мужики, а духом – бляди.
…Я думаю, что если у человека действительно есть некое «шестое чувство», то это чувство справедливости. Даже живущий в скотских условиях, опустившийся, примирившийся со всеми язвами жизни человек все равно остро реагирует на несправедливость. Наверное, это чувство – разное у людей разного пола, возраста, веры, национальности. Но есть и нечто общее. И это общее ясно выявляется при общественном обсуждении резонансных приговоров последнего времени. И, наверное, каждый из нас ловил себя на ощущении, что тот или иной приговор – несправедлив.
Приговор Петрозаводского суда по делу Собинского и Патенко – это как раз тот случай, когда почему-то не возникает ощущения торжества справедливости. Причем – ни у кого. Я долго пытался проанализировать свои собственные ощущения от приговора (которые никому не навязываю). Постепенно пришел к выводу: если попытаться выразить их в одном слове, то это слово будет «стыд». Мне становится стыдно, когда я вспоминаю весь ход следствия и эпизоды судебного заседания.
Мне стыдно за стиль и методы работы наших правоохранительных органов, бережно сохраненные, кажется, с 30-х годов прошлого века. Мне неловко вспоминать лица моих знакомых – порядочных, уважаемых людей, которые выходили с допросов, где их пытались заставить дать «нужные» показания.
Мне стыдно за уровень так называемых «экспертов», которых наши правоохранители привлекают для проведения сложнейших экономических экспертиз. Эксперт, которая в суде не могла объяснить почти ничего в своем собственном «экспертном заключении» о том ущербе, который якобы был причинен кому-то действиями министров. Ее долго пытали: откуда взяты такие-то цифры?.. По каким методикам сделаны такие-то расчеты?.. В конце концов, встал резонный вопрос о ее образовании. Оказалось, что эксперт имеет диплом коммунального техникума по какой-то полезной специальности, связанной с канализацией… При всем огромном уважении к коммунальному техникуму, он все-таки не дает своим выпускникам познаний и навыков, необходимых для финансово-экономического анализа даже на уровне небольшого предприятия. Тем более – на уровне отрасли экономики региона, да еще погруженной в российскую действительность. Тем не менее, эта некомпетентность ложится в основу государственного обвинения и принимается судом…
Мне стыдно за уровень подготовки оперов ми/полиции, которые незаконно проникли в здание Минсельхоза, чтобы установить подслушивающую и подглядывающую аппаратуру. Эти бравые ребята выполняли свою деликатную работу настолько «профессионально», что дали себя поймать, как жуликов и воришек, пожилому вахтеру, ветерану. Он их сцапал за работой, вывел за ушко вместе со шпионской аппаратурой и поставил в угол. Вызвал милицию, чтоб сдать куда следует. Однако вместо наряда милиции, почему-то приехал крупный милицейский чин, который и спас этих трех шалунишек, эвакуировав их в своей машине.
Ужасно неловко и за ту официальную версию, которую МВД Карелии не постеснялось предъявить обществу по итогам этого события. Мол, купили ребята бутылку водки, а выпить негде. Ну и зашли в Минсельхоз, выкрали ключи от помещений, только расположились, открыли бутылку – а тут вахтер… Этот бред на полном серьезе несли солидные, высокооплачиваемые дяди в погонах с большими звездами.
Мне стыдно за то, что организация всей этой прослушки и слежки в Минсельхозе обошлась нашему государству, наверное, не в один миллион рублей. Сотни часов записей, тысячи подслушанных и перенесенных на бумагу телефонных разговоров… Сотни листов изъятых документов… И что в итоге? Зачем все это делалось?.. Что доказывают эти записи?.. Ноль! Пустое место! Они не сыграли в деле никакой роли.
Мне стыдно за «маски-шоу», устроенные в доме Собинского под названием «обыск». Два десятка вооруженных спецназовцев штурмовали забор. Находившаяся одна в доме 70-летняя бабушка увидела этот штурм в окно, подумала: бандиты. Пыталась изо всех сил удержать входную дверь, но «деревянные солдаты Урфина Джюса» вынесли ее вместе с дверью. Крутили ей руки. Эта героическая боевая операция еще не успела закончиться, а репортаж о ней уже был разослан органами во все СМИ.
Что это? Зачем?.. Чего добивались этим террором? Что хотели найти, что нашли в результате?.. Об этом умолчали в победных репортажах. Мне неловко об этом говорить – вы будете смеяться.
Следователи при поддержке взвода спецназа в результате обыска изъяли в доме Собинского детский автомат. Игрушку! С нею младший сын Собинского в свое время бегал по кустам: «Пиф-паф!». Наверное, тогда он хотел быть похожим на сильных и мужественных людей, которые служат в милиции. После того как сильные и мужественные люди вломились в его дом, еще одной иллюзией в мире стало меньше.
Думаю, мужикам из милицейского спецназа тоже было стыдно: ведь они-то могут отличить игрушку от боевого оружия. Но следователь настоял: надо провести экспертизу. Вдруг Собинский стрелял из этого автомата по форелеводам.
Мне стыдно за многие другие действия следствия, о которых много говорилось в этом суде. Возможно, кто-то скажет, что цель оправдывает средства. Что все средства хороши, чтобы изобличить такого матерого преступника, как Собинский. Но я спрашиваю: где же эта самая достигнутая цель? Где хоть одно неопровержимое доказательство его вины во всем этом многотомном деле? Где хоть один факт, который не был стороной защиты поставлен под обоснованное сомнение или опровергнут в ходе судебного следствия?
Два года шел суд, и все ждали: вот-вот государственное обвинение все-таки выложит на стол неубиенные карты, предъявит неопровержимые улики и свидетельства. Но судебное разбирательство пришло к концу, а никто так и не услышал от обвинения внятного и бесспорного обоснования своей позиции. Вместо этого, словно мантру, снова и снова гособвинитель повторял одно и то же: что Собинский и Патенко присвоили чьи-то полномочия, да еще злоупотребили ими. Чьи полномочия? Какие именно полномочия? Как именно злоупотребили? Где мотив? Где корысть? Кто пострадал? Нет ответов. Присвоили и все тут …
Как журналист я в разные годы был во многих судебных заседаниях. И я живо представляю себе, что бы было, если бы государственное обвинение явилось в суд с такой позицией по делу, например, об убийстве.
Где мотив убийства? Не выявлен следствием, не показан суду.
Где орудие убийства? Отсутствует в деле.
Где обстоятельства, при которых убийство совершено? Не установлены следствием, суду не представлены.
Где добросовестные свидетели с не вызывающими сомнений показаниями? Нет таких!
Где труп, наконец?! И трупа нет! Вместо трупа суду представили эксперта-экстрасенса, который водит руками в воздухе и говорит: «Чувствую, что чей-то труп где-то есть. Но чей это труп, где он, какова причина смерти, определить не могу…».
Любой судья в мире указал бы обвинению с такой позицией на дверь. Как минимум, вернул бы дело для дополнительного расследования. А по совести – вынес бы оправдательный приговор ввиду отсутствия события преступления.
Не понимаю, почему в «форелевом» деле должны применяться какие-то иные принципы правосудия. Но, поскольку они, судя по приговору, все-таки применяются, то невольно начинаешь думать: что это такое? Какая-то политическая целесообразность? Исполнение чьего-то (не люблю это слово) заказа? Кто-то кому-то поручил уничтожить Собинского – чего бы это ни стоило, не считаясь ни с какими юридическими и нравственными издержками? Но ведь это дикость, в такое не хочется верить…
Не хочется, но приходится верить статистике. В современной России лишь 0,7 процента уголовных дел в судах заканчиваются оправдательным приговором. Это значит, что из тысячи обвиняемых только семь получают оправдание в суде. Читал, что даже при Сталине количество оправдательных приговоров составляло 10 процентов общего числа. В США и Европе процент оправдательных приговоров выше не в разы – на порядки. Недавно Верховный суд России опубликовал статистику по кассационной практике: в случае обжалования обвинительного приговора шансы на отмену составляют 4,25 процента.
Что ж, приговор Собинскому и Патенко – вполне, как сейчас говорят, «в формате». Он был запрограммирован, предрешен всем ходом и методами следствия.
Оправдательный приговор — это «двойка» следствию и прокуратуре. Оправдать подсудимых – означало бы, что все эти годы сотни человек выполняли работу, не имевшую смысла и сомнительную, с точки зрения закона. Следили, подслушивали, подсматривали, проводили показательные обыски, сигали через заборы… Сотни часов допросов, тысячи страниц документов – все зря. Получали зарплаты, премии, тратили огромные государственные средства – напрасно. Шили многотомное дело, нашпиговывая его не имеющими никакого отношения к делу документами, – без толку.
Это означало бы, что прокурор, который утверждал обвинение, был глух и слеп. И кто-нибудь мог бы подумать, что государственный обвинитель в суде (лицо, по закону, процессуально независимое) является просто ретранслятором чужой воли…
Это означало бы, что все информационные выбросы, сделанные правоохранительными органами за эти годы, были ложью.
Это означало бы, в числе прочего, что кто-то должен понести ответственность за все это.
Кто же пойдет на такое?..
Выступая в суде, Собинский высказал одну мысль, которая «потерялась» в сугубо юридической дискуссии. Он сказал, что такой работой правоохранительные органы разрушают государство. Разрушают – тем, что плодят все новых разуверившихся в законе, в справедливости, в государстве.
Наверное, это так. Именно они – разуверившиеся – сегодня выходят на Болотную в Москве, на площади других городов, на «Марши миллионов» и другие акции. Но самое страшное не это. Страшнее то, что миллионы разуверившихся сидят по домам, молчат и ни на какие «марши» не выходят. Они не верят в «марши». Не ходят на выборы: разуверились в выборах. Не связывают с государством никаких надежд, потому что разуверились во всем. Таких людей становится все больше. Разуверившиеся взрослые воспитывают детей, разуверившихся с детства. Когда-нибудь (и много времени это не займет) число разуверившихся достигнет критической массы.
Нет, эта масса не сметет государство, поскольку не верит в революции. Государство просто сгниет изнутри, как яблоко. Яблоко, красивое и румяное на вид, а откусишь – внутри коричневая гниль… На наших глазах так сгнил Советский Союз, в который люди просто перестали верить. В человеческой истории так сгнило множество империй, рухнуло множество царств. Погибали армии, солдаты которых не верили в то, за что воюют. Умирали церкви и учения, потеряв паству и адептов…
Наверное, кто-то очень умный «наверху» думает, что Россию можно аккуратно, на цыпочках провести мимо этих исторических «граблей», чтоб она как-то на них все-таки не наступила. Но и в это, кажется, люди верят уже все меньше.
Фото caricatura.ru