В деревне
… Пахнет кипчакской степью, сухой травой,
Птичьих трелей больше, чем ратников в воинстве Кончака.
И если душа не всегда в ладах с головой,
То всегда в ладах с тетрадью рука.
Солнце циклопьим оком светится в небесех,
Дерзкое, как кочевник, как возглас «Иду на вы!».
А я созерцаю почву, бесстрастный, как Одиссей, —
Лишь черенок лопаты грозно нацелен ввысь.
Нынче резвился где-то ранний апрельский гром.
Пенною влагой небо напоено по весне,
Как Святославов череп, окованный серебром,
Из коего хлещет брагу неистовый печенег.
Подвиг мой не оценят. Имя мое — Никто.
Баста! Лопату в землю. Молча шагаю в дом.
Цыкаю на приблудных, черных, как ночь, котов
И запиваю скуку колодезною водой.
Солнцу
Умер твой Кукулькан, в отставку отправлен Ра,
Но тебе все равно, оранжевощекий идол.
Тени яблонь в саду я сегодня читал с утра,
Как читал Шампольон пиктограммы на древних плитах.
Мне пригрезились в роще тевтонских подков следы.
Слышишь? Лес шелестит, словно шумные княжьи стяги.
Можно, землю копнув, отыскать меж вальяжных дынь
Половецкий кинжал или желтую кость варяга.
То ли заступа скрип, то ли пращуров тихий стон…
Мы глядим друг на друга сквозь поры земли, сквозь щелки.
Тот сармат, чье ребро под малинным гниет кустом,
Точно так же любил тебя, идол оранжевощекий.
Точно так же любил тебя сброд из окрестных сел,
Что прошел чрез столетья, тобою и водкой палимый.
Торфяные трясины, рассыпчатый краснозем…
Все, что тронуто солнцем, все живо.
Неповторимо.
Торопец
Ты увидь этот город. Потом забудь.
Раскаленный рынок. Базарный день.
Продают рассаду. Сжимает грудь
Отраженье храма в речной воде.
Допетровский мост. Домонгольский шлях —
Магистраль — колдобин на ней не счесть.
Автохлам неистовствует, пыля.
Тридцать шесть в тени, тридцать шесть!
Середина мая. Сутулый бомж,
Сжав ладони с жалкой своей казной,
В магазин спешит, упираясь лбом
В этот клейкий, странный, нелепый зной…
Середина мая. Плывет жара,
Прилипая к стеклам, въедаясь в жесть.
Не метется дворничихе с утра —
Тридцать шесть в тени, тридцать шесть!
Выгибая спину, трещит асфальт.
И, в мозгу расплавленном колотясь,
Жабры сводит судорожно строфа,
Как на берег выброшенный карась.
***
Я проснусь. Толчея нот.
Россыпь розовых снов — врозь.
Громко хнычет карниз под
Злою влагой, секущей вкось.
Я ночник не зажгу. Жаль
Этой шелковой темноты.
Ваша светлость — моя душа —
Ты и так хороша. Ты,
Словно лето, войдешь в лист,
Словно осень, врастешь в дождь,
В первый заморозок, в свист
Ветра, в солнца истертый грош.
Это будет потом. Спи.
Абрис рук твоих и лица
В эту ночь, как число «пи»,
Мне не высчитать до конца.
***
Все сходится нынче: и даты, и люди, и звезды.
Считать совпаденья — в моей ли слабеющей власти?
Я черный работник без права на радость и роздых,
Бессменный старатель на приисках истовой страсти.
Осеннее солнце. Последняя правда природы.
Сухие деревья, как грани веков, полустерты.
Мне трудно дышать. Это будущей эры зародыш
Растет из предсердья, взрывая гортань и аорту.
Я дам ему волю. Я стану пустой оболочкой,
Покинутым ульем, мякиной, ботвой, шелухою…
И скроюсь навек, поперхнувшись прощальною строчкой,
В высокой траве, под пахучей вздыхающей хвоей.
***
Ночь на вторник. Розовеют запястья.
Читка судеб по скрижалям ладонным.
Ворох карт несуществующей масти.
Зреет утро в заоконье бездонном.
Ночь на вторник. Очертанья и чьи-то
Полугрезы, полусны… полугибель…
Под часов речитатив нарочитый
Губ раскрытых дуговые изгибы.
Лава ливня в полутемном овале.
Напряженье в желваках. Нарастанье
Полукрика — это там же, в провале,
Именуемом в миру подсознаньем.
Желчь желаний. Нагота. Отчего-то
Лезут мысли о великом прозренье.
Ночь на вторник, на четверг, на субботу…
Ужас бездны, тишины, пробужденья.
Реквием погасшему камину
Вера Холодная носила туфли
тридцать третьего размера.
…А в Галиции грязь. И жгутами дымов перевит
Небосвод. И вселенская злость на щетинистых лицах.
Ну а вы им с экрана — зачем? — о какой-то любви,
Той, которая в мире уже никогда не случится.
Для кого они, взмахи болезненно-тонкой руки,
Трепет легкой ступни тридцать третьего — сказка! — размера?..
Этим злым — через час — под австрийские пули, в штыки,
А назавтра — из этих же ружей — в своих офицеров.
А потом — очень скоро — в мятежном Кронштадте помин
По надеждам обманутым править под пушечный грохот…
Ну а вы им с экрана — зачем? — «Позабудь про камин,
В нем погасли огни»… Не огни! Отгорела эпоха.
До чего же смешная эпоха! — невинных проказ,
Канареек, обученных бойко болтать по-французски,
Шляпок с перьями, скромно и томно опущенных глаз,
Кружевных вакханалий на целомудренных блузках.
Ах, наивная вера в могучую силу добра,
В торжество красоты этих рук, этих губ, этих глаз ли…
Ах, наивная Вера! Растаявший хрупкий мираж.
«Позабудь про камин, в нем погасли… погасли… погасли…»
Хватит клюквенных соков! Даешь настоящую кровь!
И над тенью тапера, в жару кинозальных потемок,
Полотняную плеву — как рейд под Одессой — вспоров,
Многостволой химерой плывет «Броненосец «Потемкин».
Ах, наивная Вера! Вы жили в картонной стране,
Что сгорела дотла. Даже пепел рассыпался, Вера!
Только странное что-то мне чудится в тишине:
Шелест туфелек ваших — почти неземного размера.
Рыжов Александр Сергеевич родился в 1974 году в Оленегорске Мурманской области. Поэт, прозаик, публицист. С 1999 года — член Союза писателей России. Автор 19 книг, в том числе шести поэтических сборников. Лауреат различных премий — в частности, премии им. Баева-Подстаницкого (1996), премии губернатора Мурманской области за особый вклад в развитие культуры и искусства (2006), премии им. Николая Тряпкина «Неизбывный вертоград» (2011) и других. Публиковался в периодических изданиях Москвы, Санкт-Петербурга, Мурманска, Калининграда, Саратова, Набережных Челнов, Петрозаводска. Участник альманаха «Русский stil» (Германия, 2010).