Поводом для написания этой заметки послужила статья Натальи Шиловой «Петрозаводская антология. Часть I. Город-бред». Задела она меня как-то не на шутку.
Короче, ударился я в почти этнографические воспоминания о местах боевой славы. Ну вот, например, дорогие читатели, помните ли вы «зверинец» в парке? А «Солнцедар» в разлив на рынке? Эстонские сигареты «Пальма» по 16 копеек? Вы знаете, что такое мокрые тряпки на троллейбусных проводах? Представляете ли вы, что такое игра в козла или в кинга по десять копеек на школьном чердаке во время прогуливаемых уроков? Не забыли еще очереди за молоком с шести утра, хлеб «хрущевское чудо», и другие прелести развитого социализма? Если помните, то вы – представители моего поколения.
Был у меня друг Вовка. Был, потому что помер, как и многие мои друзья. Страшно – скольких мужиков в расцвете сил я уже похоронил. Вадик, Глебушка, Мишка, другой Вовка, Серега, Гена, Олежка – да не перечесть. Кто от водки, кто от своей руки, кто от сердечного приступа. И все почти – до пятидесяти, некоторые – до сорока. Фамилий называть не стану, те кто со мной знаком лично, вспомнят и этих ребят.
Так я о Вовке. Воспоминания — тема интересная для меня, но будет ли она интересна для читателя? Не знаю. Но я очень люблю Петрозаводск своего детства, своей юности, и часто он посещает меня в моих снах. Все это как-то уже не имеет никакого отношения к жизни нынешней, это жизнь потусторонняя, а потому вечная.
Вовка был веселый парень, мы с ним частенько в юности забавлялись, как мальчики в романе Федора Михайловича Достоевского «Братья Карамазовы». Помните? «Здравствуй, Наташа!» — «Какая я тебе Наташа, я Марья.» — «Это хорошо, что Марья. Прощай».
Было в те далекие времена такое крылатое выражение: «Женщина, в одни руки только по одной палке!» Это о колбасе. Мы с Вовкой выстояли очередь, подошли к прилавку и сказали вежливо: «Сто пятьдесят граммов «Докторской», пожалуйста. И нарежьте, если вас не затруднит». Немая сцена длилась недолго. После паузы продавщица (кстати, знакомая женщина, та самая, которая мне в детстве отпускала коньяк для папы) не менее вежливо ответила, переводя дыхание: «Это самое, бл…дь, пионеры юные, не мешайте торговле! А ну брысь отсюдова!» По звукам поддержки из очереди мы с Вовкой поняли, что не видать нам ста пятидесяти граммов «докторской» в нарезанном виде, как своих ушей. Ну и пошли мы, солнцем палимые, а может вьюгой гонимые, в универмаг «Карелия». А там как-раз «выбросили» новенькие телевизоры «Рекорд» с такой дверцей, которая закрывала кнопки настройки от бестолковых младенцев и пьяных отцов. Мы, ясное дело, заинтересовались инженерным изобретением, и Вовка громко у меня спросил: «Это чего, бар что ли такой в телевизоре?» Я говорю, мол, ага, бар! Что тут началось! Граждане поднавалили со всех сторон и стали кричать: «Телевизоры с баром продают! Кто последний? Дак по записи?» Сделалась вдруг страшная толпа, очередь и суматоха. Мы, ясное дело, убежали.
«Дак» — по этому словечку карела можно распознать хоть в Париже, хоть в Нью-Йорке, но только после второй рюмки. Ну например, диалог в берлинской пивной: «Шпрехен зи дойч?» — «Можно по-русски» — «О! Дак ты с кудова?» — «Дак с Черныги». — «А я с Голиковки. Соседи почти». — «Ну, там еще овощебаза» — «Дак там дырка в заборе есть!»
Черныгу я узнал уже во взрослом состоянии, году эдак в 1992-м. Проскитавшись по просторам «мой адрес не дом и не улица», я вернулся на родину в 1989 году. Надо сказать, что родился я и вырос в центре, и города толком не знал. После возвращения из «дальних странствий» я его узнал. Десять лет я жил то на Древлянке, то на Правде, то на Свирской. Самое неизгладимое впечатление — это былинная Черныга, район над которым не властно время, страна страхов моего детства.
Зарека вообще была для меня средоточием чего-то сказочно-зловещего, типа Кощеева царства. Туда мы с ребятами ходить опасались, и не напрасно. На площади Кирова, границе моего детского мира, проходили бои уличной шпаны — центровые с зарецкими махали ножами, кастетами и цепями еще в 1960-70-е годы. Другим местом постоянных «районных» разборок была танцплощадка «зверинец» в ПКиО. И вообще первый вопрос при знакомстве был: «Дак ты с кудова?» Центровые дружили со слободскими и вокзальными, что объясняется географией города, а вот зарецкие, голиковские и «микрага» были для нас заклятыми врагами, временами нарушающими «государственные» границы.
Вторым пограничным регионом было Неглинское кладбище. Там, при хорошей погоде и доброй компании, можно было выпить в кустах вина, купленного в угловом магазине на Ленинградской. Почему-то именно там продавались приятные на наш тогдашний вкус белые сухие вина из стран социалистического содружества – болгарские, румынские и даже венгерские. О, это кладбище! Какие любовные драмы разыгрывались там, в кустах между старыми могилами! Какие выяснения отношений между семнадцатилетними юнцами! Но никаких драк. Только слова, часто рифмованные, поскольку это было время упоения запрещенной поэзией. Помимо своих виршей, там звучали стихи Гумилева, Цветаевой, Пастернака и даже, Боже сохрани, «неизвестного белогвардейского офицера».
Как прекрасны были эти годы, когда чудесный мир настоящей поэзии и «заграничной жизни» отделял от нас всего лишь тупой коммунистический быт с его колбасой, очередями, дурацкими речами по телевизору. Теперь этой преграды нет – и где же тот мир нашей юношеской мечты?