Каждый год 8 мая ученики и учителя пудожской школы №1 собираются на торжественную линейку у памятного знака не вернувшимся с войны выпускникам. В этом скорбном списке есть и родной брат прабабушки девятиклассника Егора Куроптева, фактически его прадед Михаил Григорьевич Мишин.
Школа несколько лет ведет поиск сведений о погибших выпускниках, Егор продолжил эту работу вместе со своим педагогом Александрой Александровной Мининой и сегодня рассказывает о нем.
Их было восемнадцать, тех, кто окончил школу в июне 1941 года. Класс небольшой, но очень дружный. В субботу, 21 июня, неразлучные друзья Миша Мишин, Леня Мишин, Коля Миронов, Веня Фролов отправились на лодке в Кондаково, деревню, которой сейчас уже нет на карте Пудожского района. Веселились, вспоминали школу, строили планы, шутили, пели под гармошку, а назавтра – война.
Месяца не прошло, как 15 июля недавние одноклассники, Коля Болотов, Миша Гашков, Миша Мишин, Коля Миронов, Леня Мишин, Валентин Лоховинин, Веня Фролов уходили в армию. Провожали их родные, знакомые, односельчане.
Выпуск 1941 года. Михаил Мишин – в третьем ряду, второй справа (фото из архива Болотовых)
Отец Михаила Мишина Григорий Филиппович выступил на проводах ребят. Он обратился к сыну:
– Как мне хотелось увидеть тебя образованным, хорошим специалистом. И вот на тебе – война ....
– Папа, война без жертв ведь не бывает, – ответил Миша. – Тогда учите Шуру (то есть мою прабабушку Александру Григорьевну).
В семье Мишиных было пятеро детей, и Шура была самым близким другом Михаила.
Сначала Михаила отправили на Урал, где он учился в летно-техническом училище. Писал в Кондаково своим родным регулярно, иногда каждый день. 39 его писем моя прабабушка передала в Пудожский краеведческий музей. Самое первое – из Ижевска, куда новобранцы прибыли 31 июля. Написано оно карандашом, некоторые фрагменты от времени и частого перечитывания стерлись. Миша рассказывал о дороге на Урал: «Мы пробыли в Стеклянном двое суток, в Петрозаводске сутки». Добирались через Рыбинск, Ярославль, Иваново, Шую, Горький... В Ижевск «приехали поздно... Там была комиссия 5 августа. Зачислили курсантом в авиашколу».
Письма курсанта содержат много интересных деталей: «Занимаемся по десять часов в сутки. Это немного потруднее, чем в школе». «… Живу хорошо, только много приходится заниматься, но это ничего - надо сознавать создавшуюся обстановку... Я вас прошу, нельзя ли будет послать теплые носки или старые валенки (валенки, которые носит мама) и варежки. Они бы, пожалуй, мне пригодились, так как скоро, наверное, будем учиться летать… ».
26 ноября 1941 года Михаила отправили в Ишим. «Ехали …. в товарном поезде, прибыли 5 декабря.…Здесь же находятся и Мишин Леонид, Миронов, Морошкин, Гашков и Лоховинин. Все мы находимся в одной роте, с Лоховининым в одном взводе».
Миша писал об учебе, своих наблюдениях, интересовался жизнью родных, спрашивал, «сколько пришлось на трудодень хлеба, накосили ли сена, а также как провели Варвару и Рождество. Сегодня 6 января, а завтра будет Рождество. Как бы хорошо сейчас быть дома». Просил сестру написать, приходят ли письма от ребят, находящихся в армии.
В конце апреля 1942 года Михаила перевели в Томск. Он сообщал отцу: «Теперь я зачислен курсантом в артиллерийскую зенитную школу… Я доволен, что, наконец, удалось уйти из авиации. Вчера ходили заниматься к реке, и представляете себе: река такая же, как и Водла. По реке несло лед, а за рекой наволок, а там дальше деревни, это также, как у нас дома.»
Город Томск, река Томь
Позднее уточнил, что это не школа, а «артиллерийское техническое училище зенитной артиллерии… В этом же здании находится библиотека, и в свободные минуты я читаю художественную литературу. Климат здесь почти такой же, как у нас дома. До вчерашнего дня ходили заниматься к реке Томь (школа находится недалеко от реки, из окна видно реку). Занимаемся строевой подготовкой. Берег крутой, на нем растут деревья, а там за рекой наволок, а вдали виднеются деревни, что очень напоминает наше Заречье, где я провел свое детство. По реке шел пассажирский пароход. Часто я вспоминаю о вас, так как я знаю, что вам сейчас нелегко приходится».
Но недолго пробыл Миша в этом училище, в июне он пишет отцу уже из Бирска: «Теперь я нахожусь в училище ВНОС (воздушное наблюдение, оповещение и связь). На отделении радистов… Одно плохо, что здесь даже из всей Карело-Финской ССР нет никого. …. С учебой дела обстоят неплохо. Изучаем радиотехнику (это основная наша дисциплина)… и еще ряд дисциплин, в том числе и общевойсковые: строевая, огневая и физо… В воскресенье немного отдохнул… а вечером был в кино, смотрел фильм «Музыкальная история». Кинофильм хороший. Да и вообще здесь жить куда лучше Ишима… Поздравляю маму с днем Ангела!»
Второе Томское артиллерийское училище
Но в этих письмах уже есть недосказанность, все-таки они просматривались военной цензурой, и тревога. «Я объехал немало городов Советского Союза и было бы о чем рассказать». «…Беспокоюсь о том, что у вас создалось неважное положение в связи с близостью линии фронта. Не можете ли сообщить, на каком расстоянии от вас идут бои?»
В феврале сообщает: «Через два дня отправляют нас в Москву по приказу начальника ПВО страны, там, наверное, опять будем учиться».
И уже из подмосковного Щелково пишет:
«10 февраля мы выехали из Бирска, до Уфы шли пешком… Там нас посадили в теплушки, и мы поехали в Москву… 22 февраля мы ничего не ели…»
В следующем письме сообщает: «Раньше был курсант, а теперь простой красноармеец. Эти дни ничего не делал. Все время на нарах. Настроение неважное. Скука… Теперь я многое узнал, чего не знал раньше, ибо столько я объехал городов и училищ, так чего-нибудь стоит».
7 марта из Щелково сообщает отцу, что находится «в воздушно-десантных войсках, ну, одним словом, парашютист. Кормят три раза в день. Хлеба дают 900 грамм, так как нахожусь в гвардейской дивизии… Теперь, по-видимому, попрыгать придется…»
А 23 марта – новое назначение:. «Теперь мы все перешли в роту связи… снова будем заниматься на ключе, как в Бирске. Будем работать на радиостанции. Я предпочел роту связи учебному батальону. Здесь есть шанс убить медведя. Теперь я, папа, придерживаюсь того, что, бывало, ты говорил. Жизнь меня кое-чему научила, теперь я на все смотрю не так, как раньше».
Догадываемся, что не про охоту пишет Миша. К этому времени он знал рацию, прыгал с парашютом, что-то понимал в создавшейся ситуации, может, этих ребят готовили для работы в тылу врага?
И действительно, Мишу перевели в десантные войска, где он снова тренировался в прыжках. 18 августа 1943 года в письме к родным сообщает: «Больше прыгать, наверное, не будем, так как теперь все уже готово…»
В коллекции музея два последних письма датируются одним числом, 10 сентября 1943 года, одно сестре Лиде, другое отцу, и в обоих есть такие слова: «И писать нечего, так как вам хорошо известна жизнь солдата, а особенно папе, так как он сам служил и поэтому знает… Времени свободного очень мало… После 11 и 15 августа прыжков не было… Напишите, работает ли церковь… Скоро 26 месяцев, как я уехал, а все кажется, что я еще недавно был дома».
К какой боевой операции готовился Михаил Мишин, осталось тайной. Только фото сохранило облик молодого парня в кителе с гвардейским значком и значком парашютиста, в летной фуражке.
Открытка, написанная им 25 сентября 1943 года, оказалась последней. Больше весточек с фронта не поступало. Никаких. И «похоронки» тоже. До конца войны Мишины надеялись, ждали. Но отгремели залпы Победы, а известий о Михаиле они так и не получили. Тогда отец стал рассылать запросы ... И вот пришел ответ, скупые строки: «...Пропал без вести».
Александра Григорьевна Керсонова передала в музей не все письма Миши. В семейном архиве на память остались три письма-треугольника, открытка и извещение «Пропал без вести».
В 1981 году одноклассник Миши В. Н. Морошкин попытался найти хоть какие-то следы его воинской судьбы. Узнать удалось лишь то, что вся группа десантников, где был М. Г. Мишин, не вернулась с задания. Скорее всего, они и не успели его выполнить, погибли… Как, где? И могилы не осталось.
Но каждый год накануне Дня Победы в школьном дворе у стелы собираются ученики и их педагоги. Сколько бы поколений людей ни прошло по земле, Великая Отечественная война никогда не должна изгладиться из их памяти. «Когда войну забывают, – говорили древние, – начинается новая, потому что память – главный враг войны».