У меня мерзли ноги, тек нос. Подбородок украшала трехдневная щетина. На кухне свистел чайник. Я потушил газовую горелку и включил радио. Натовская авиация бомбила сербов. Заваривать свежий чай не хотелось, я вернулся в комнату и посмотрел в окошко. Был январь. Снег был в синих, красных, зеленых пятнах: дворик детского сада. Воспитательница в пышной шубе пасла детишек, смешная и неуклюжая среди смешных, но шустрых. Какая-то собачонка носилась с детьми наперегонки, радуясь возможности поиграть. Это был щенок, такой же ребенок. Дети лепили снеговика, но снежные шары на морозе рассыпались. Кто-то тянул санки, кто-то возился с большой веткой. Я словно слышал детский смех сквозь двойное стекло. На экране, ограниченном оконной рамой, на белом фоне, все это казалось анимацией.
Вдруг все изменилось: по радио зазвучала «Зима» Вивальди. Ветви голых лип и кленов на белом, собаки, охотники, черное кружево Брейгеля. Собаки заходятся лаем, выстрел. Что-то красное на снегу, это кровь. Ноябрь. Нет, какая кровь, ведь это же дети. Какие клены, это березы. Почему ноябрь? Вороны на крыше выклевывают что-то из-под снега, дымы поднимаются прямо вверх. Смотрел ли я в окно или в собственные воспоминания? Какое на дворе время года? Я зарылся лицом в ладони и увидел темную ночь и машину, плюющую грязным снегом из-под колес. Снег таял, вода текла вдоль дороги назад, в осень. Это был уже не снег, а гравий, грубый осколочный гравий, который сдирал нежную кожу. Черный ноябрь внезапно поднял дорогу стеной, ее лицо в крови. Кровавые цветы по первому снегу, ах, какая рафинированная картинка, но боль и ужас сильнее, чем порожденная тоской режущая нежность, которая наполняет желанием все тело.
Вороны все еще сидят на крыше. Дети уже покинули двор, наверное, пошли обедать. Коричневая собака обнюхала стену игровой избушки и задрала заднюю лапу. По радио читали обзор прессы, я смотрел в окно на вершины деревьев, дымки и покрытый изморозью черно-белый город. Компьютер успокаивающе жужжал, он был самым близким существом в пустой квартире. В последнее время одиночество стало переживаться почти болезненно, хотя я вроде бы к нему уже привык за этот год после ухода жены.
Взгляд мой, скользнув по стеклу, перетек на подоконник и зацепил нитку жемчуга, которая свисала между Вольтером и историей Выборга. Книги покрывал слой пыли, они провалялись там всю зиму. Это были жемчужные бусы Сари. В ноябре она забыла их в гостиничном туалете, когда я умыл ее окровавленное лицо и проводил до такси. Она за ними так и не вернулась. Я вытащил украшение из-под книг и засунул его в стакан с карандашами подальше с глаз. Я не хотел вспоминать.
Вернулся на кухню, налил чаю, но вода остыла, и старая заварка показалась безвкусной. Разнервничавшись, я принялся искать бычки в мусорном ведре. Сигарет не было, я завязал позавчера, однако на счастье поленился вынести мусор. Посуда тоже была немыта. Я нашел два окурка, прикурил один и вернулся в комнату. Что бы сказала Элли, если б увидела. В одиночестве есть свои преимущества.
Я начал рассеянно рыться в ящиках стола без конкретной цели. Притворство перед самим собой вызвало невольную усмешку. Наконец я сдался и достал дневник из верхнего ящика, где он постоянно и лежал сверху. Его не нужно было искать, а только решиться открыть. Из дневника выпала на стол фотография, о которой я действительно забыл. То есть забыл не саму фотографию, а то, что я сунул ее между страниц.
На фотографии была Сари на улице, с непокрытой головой, ее рыжие волосы растрепал ветер. Стоял красивый осенний день, скорей утро, солнце и легкий мороз. Снега на земле не было, но вчерашний дождь застыл блестящей ледяной корочкой на асфальте. Яблони стояли голые, клены были еще забрызганы красным. Все ее существо смеялось, зеленоватые глаза, большой рот, волосы и скрещенные ноги, даже развевающийся подол пальто и рука, беззаботно помахивающая бутылкой. Фото не было постановочным, мы пили всю ночь, но не пьянели. Мы любили друг друга, пили вино и не спали ни минуты.
В марте я вновь обходил закоулки этого местечка в поисках каких-либо знаков, указаний. Деревня находилась недалеко от границы, собственно, та же Карелия, сосны и березы, и все-таки все совершенно иначе. Почему? Другие люди, постройки? Я так и не уловил самой сути, а только почувствовал себя чужаком, я был русским, который говорил по-фински.
На сей раз у меня здесь не было никакой работы, я переводил длинные переговоры на бумажной фабрике в нескольких десятках километрах отсюда. Когда случилось свободное время, решил заехать и оглядеться. Позвонил Сари из города, но никто не ответил. Я почувствовал почти облегчение, мне хотелось просто увидеть эти места. Дорога на машине заняла меньше часа, но я переместился в прошлое, в заповедник любовного сада. Я никогда не видел этих пейзажей летом или в середине зимы. В последний раз я был здесь в ноябре, а сейчас стояла весна. Мокрый снег, каша под ногами, грязно и серо вокруг. Что привело меня сюда, почему я вернулся как преступник на место преступления? По крайней мере, я не хотел встретить Сари. Или все-таки надеялся? Ее дом был довольно далеко от центра. Вчера я звонил из города в полной уверенности, что положу трубку, едва она ответит, и больше ни за что не попытаюсь с ней связаться. Я приехал в место, которое наверняка было свободно от нее и в котором я мог побыть наедине со своими воспоминаниями, не опасаясь, что кто-то вытащит эти воспоминания в настоящее. Все же я огляделся, не понимая, что это: страх или надежда.
Деревня изменилась до неузнаваемости. Или скорее она походила на место, которое я однажды видел в кино. Улицы и дома выглядели знакомо, и все же казалось, будто все не так. Улицы располагались иначе, нежели я представлял, пространство между ними было вообще непредсказуемо. Народное училище казалось некогда огромным зданием типа фабрики, теперь это был белый дом, аккуратно спрятанный в соснах.
Я остановился в самом центре деревни, на перекрестке главного шоссе и широкой улицы. К-маркет, который есть в любой деревне, заправочная станция, чуть поодаль магазин Алко, аптека и муниципалитет, в том же здании почта и банк. В торце магазина находилась «Серебряная подкова» — лучший ресторан деревни.
У ресторана раскинулся широкий газон. По центру его красовалась под мокрым снегом некая железяка, символизируя расцвет народного хозяйства и культурной жизни. Прямо через газон к дверям кабака вела тропинка, которой наверняка не было в первоначальном плане. Едва ступив на тропинку, я вспомнил свой нелепый страх той осенью. Я был уверен, что стоит моим подошвам коснуться тропинки, как тут же будто из-под земли появится полицейский, который упечет меня в каталажку как русского варвара. Я провел Сари вокруг газона по асфальту. Она смеялась — до чего же эти русские культурны. Она с удовольствием говорила о том, что я русский. О загадочной славянской душе и восточном темпераменте. Наверно, имела в виду татар.
Тогда осенью я с завистью смотрел в окно «Серебряной подковы» на молодых девушек, которые осмелились ходить по газону. Они беззаботно смеялись, и листья кленов шуршали у них под ногами. Я почти боготворил их, восхищаясь их смелостью и свободой. Настолько же несвободен был я сам, то есть в сущности я и сейчас несвободен, хотя и прошел к ресторану напрямик через газон. И все же я никогда не решусь сойти с тропинки на газон.
Я зашел в бар и не узнал его. Странным он казался и той осенью, но по-иному странным. Я даже не был уверен, туда ли я попал. Однако официант выглядел знакомо, да и посетители – те самые типы, как будто с прошлой зимы они не покидали своих столиков. И все-таки все было иначе. Дорога от дверей к стойке — короче, столики у задней стенки не дышали тайной, свет падал под другим углом. Или просто различия осени и весны?
Было немного за полдень, народу в баре было еще не очень много, только компания, знакомая с осени, сидела за столиком в углу. Столешницы были чисты, а воздух свеж. Я не собирался тут засиживаться, прошел прямиком к стойке и заказал водку с минералкой. Официант поздоровался, но я не был уверен, узнал ли он меня, хотя что-то такое промелькнуло в его лице. Тогда осенью мы чувствовали себя объектом сплетен или по крайней мере любопытства: местная замужняя дама и какой-то русский.
Я быстро выпил свой коктейль и вышел. Не хотелось сентиментальничать в знакомом месте. Хотя с другой стороны я прошел сюда именно предаться воспоминаниям.
Я шел по центральной улице по направлению к библиотеке. Тогда библиотека казалась средневековой крепостью, теперь она выглядела как обычное серое здание из стекла и бетона. Осенью я сидел там, изучая технические словари. Фирма, в которой я работал переводчиком, работала в незнакомой мне отрасли.
За библиотекой находилось маленькое озерцо. Я решил взглянуть на него и страшно удивился: двор библиотеки, похожий тогда на сказочный сад, оказался редкими деревцами, растущими на ровном покатом склоне, сбегающем к небольшой лужице с мутной водой. За зиму все как-то зачахло. Я подумал, что чувство каким-то образом связано с местом, ситуацией. Оно всегда здесь, не вчера, не осенью и даже не сегодня, а именно здесь. Когда меняется место, возврата быть не может: перемещаясь во времени, мы не можем вернуться в то же самое место, в тогдашнее состояние. Оно непременно будет иным.
Я спустился по склону, обойдя озерцо, и направился к одиноко стоящей голой липе, которая осенью казалась недостижимой. Я быстро приближался к дереву, вот его ветви уже заслонили полнеба, и вскоре я был уже под кроной. Там еще лежал снег кольцом шириной около полутора метров. Посередине чернел просвет, из которого и возвышался ствол. Снег со склонов уже сошел, но в самом низу там и сям виднелись серые пятна. Ноги мои промокли, как и тогда. Ноябрь, март. Не стоило покидать асфальт. Может быть, это и есть подлинное, стабильное состояние этого места? Мир таков, каковым мы ощущаем его сию минуту. Космос меняется вместе с нами. Африки не существует, если мы о ней не думаем, не читаем в газете и не смотрим телепередачу. Напрасно я пришел сюда, напрасно искал следы или какие-то знаки. Ее не было нигде, потому что я не смог до нее дозвониться, не встретил ее, и если даже она была где-то поблизости, в соседнем переулке или ближайшем магазине, я мог думать о ней только в прошедшем времени.
В тот вечер я сидел с пустой головой за кружкой пива и лениво наблюдал что-то вроде ссоры за соседним столиком. У меня было два выходных и абсолютно нечем заняться. Съездить в Хельсинки или домой было бы слишком дорого, так что мне оставалось разве что смотреть в гостинице телевизор. Я чувствовал себя довольно подавленно, если не сказать тупо.
К моему столику подошла женщина с кружкой пива в руке. Ей было около тридцати, высокая и весьма симпатичная. Женщина заняла свободный стул, не взглянув на меня, зажгла сигарету и сидела, уставившись в стол, пока сигарета не догорела до конца. Она едва ею затянулась. Волосы ее закрывали лицо, но рука с сигаретой выглядело чувственно. К пиву она и вовсе не притронулась. Я решил, что женщина, вероятно, поссорилась с мужем или другом и не понимала, что же ей делать. Я кивнул официанту, заказал для нее мартини, а себе водки. Подвинув к ней бокал, спросил:
”Пиво не по вкусу?”
Она подняла взгляд, и у меня перехватило дыхание: женщина была божественно красива. Я больше не решался смотреть ей в глаза, я уже порядком набрался, и голова кружилась. Не помню, что там дальше было в ресторане, я что-то болтал, наверное, она отвечала, но как-то получилось, что часа через два мы пили русскую водку в моем гостиничном номере. Женщина смеялась и плакала, как это у них принято во хмелю, а потом вцепилась меня так, что этот жест нельзя было растолковать никак иначе. Ее рот был горячим, а язык бесстыдным. Возможно, она только хотела отомстить за предательство своему мужу. Меня это устраивало.
Утром Сари рассказала, что оставила детей на попечение свекрови, а сама решила проветриться на выходных, потому что муж после долгих ссор завис где-то в Лапландии. Однако еще ничего окончательно решено не было, все в подвешенном состоянии, и прошлым вечером Сари была порядком не в себе. Утром она собрала себя в кучку, улыбалась и шутила, приняла душ, быстро оделась, и мы вместе спустились на завтрак в ресторан гостиницы. Заплатив за себя, Сари засобиралась. Я увидел ее при дневном свете и воистину восхитился. Долго смотрел в ее карие глаза и держал за руку. Рука была теплой и сухой. И я не отпустил ее.
Мы провели в гостинице два дня, даже не выходя на улицу. Портье как будто ничего не заметил. Потом Сари ушла.
Я хотел ее еще и еще. Сари жила километрах в десяти от центра и ездила в город когда на машине, а когда на такси. Мы встречались все в том же баре, где и познакомились. Иногда поведение Сари меня раздражало, она внезапно срывалась домой, а потом среди ночи звонила в гостиницу и говорила, что немедленно хочет заняться любовью. Я плохо понимал ее, но это несильно меня огорчало.
Только когда Сари упомянула о разводе, я понял, что дело серьезно. Она не говорила напрямую, но я догадался, что ей сложно принять новую роль, она чувствовала себя гостиничной шлюхой. Для нее наше приключение было зачином новых отношений, которые требовали развития. Лучше в сторону брака. В душе я был не против, я привязался к Сари и, похоже, влюбился всерьез, да и был свободен. Однако для русского союз с финкой означал переезд из разваливающейся страны в государство благоденствия. Я боялся выглядеть в ее глазах совком, который женился на иностранке ради бесплатного пайка. Кем бы я был для ее родственников, друзей? Страшным и непредсказуемым рюсся, гостем из бандитской страны. Я наврал, что женат. Когда положение стало невыносимым, мне, к счастью, пришлось вернуться домой.
Я снова приехал в Финляндию через месяц. Было начало ноября. Мы встретились в «Серебряной подкове» и разговаривали осторожно, как дипломаты на мирных переговорах. Сари была просто ослепительна в свободном светлом брючном костюме, который навевал ассоциации с древними греками. Длинное пальто она оставила в гардеробе. Легкая косынка небрежно прикрывала декольте. Какими-то античными казались также ее свободные жесты, мимика, свежесть и белизна кожи, подчеркнутая золотистыми кудрями.
Сари поняла, что я избегаю быстрого сближения, и не настаивала. Я рассказал, чем занимался целый месяц дома, наврал что-то про дачу и жену, а Сари в свою очередь поведала о бракоразводном процессе. Я кивал, но не слушал, уставившись на ее двигающийся рот, изгиб руки, декольте, которое мелькало время от времени под косынкой. Ее глаза говорили мне что-то совсем другое. Положение было затруднительное, мы оба понимали мысли друг друга. Мы не говорили о нас, но я явно читал ее ожидания. Несмотря на двойственность положения или, напротив, благодаря ему, я пребывал в каком-то упоении. И я знал, что до тех пор, пока мы избегаем основной цели нашей встречи, очарование сохранится. И оно продолжалось. Тем вечером, а также следующим мы не ходили в гостиницу.
Дни шли, неопределенность продолжалась, ситуация изматывала, но ни к чему не вела. Любовь замерзла в предзимье, и это доставляло боль нам обоим. Я надеялся, что Сари освободит меня от принятия решения. Но Сари ждала продолжения, развития, она смотрела на меня с робкой надеждой в глазах, улыбалась, притворно смеялась, пыталась казаться веселой, приблизиться, дотянуться. Она хотела показать мне, что для нее это просто приятное приключение, и все же всякий раз она краснела и нервничала. И это продолжалось неделю, каждый вечер. Моя влюбленность уже прошла, а Сари все еще находилась в ее власти. Положение становилось невыносимым.
Я решил покончить с этим в постели. Излить на простыни все заблуждения – свои и Сари, заменить любовь сексом, чтобы от нее осталось только похоть. Я хотел показать Сари истинное содержание этого затянувшегося морока.
Мы пошли на дискотеку и порядком набрались. Я нервничал, музыка раздражала, и я весь вечер просидел за столиком в углу. Мужчина, который танцевал с Сари, смотрел на меня уничижительно. Я вообразил на пьяную голову, что это старый любовник Сари и что они говорят обо мне. Я вскочил в гневе, оторвал Сари от этого мужика и поволок ее к выходу. Мужик последовал за нами. Слава богу, иначе бы я ударил Сари. Только выхватил из урны пустую пивную бутылку и разбил ее о край. В руке осталось горлышко с угрожающе торчащими осколками. Побледнев, Сари схватила меня за рукав. «Не боишься русских?» — прорычал я этому мужику. Он отвернулся, притворившись, что вообще ни при чем. Прикуривал он дрожащими руками. Ругнувшись, я выбросил горлышко на асфальт, и оно покатилось, побрякивая. Мужик даже не оглянулся. Я решительно зашагал к гостинице. Сари, всхлипывая, поплелась следом.
В постели у меня были трудности. На сей раз Сари не пыталась помочь, она думала, что я пустил ее в свой номер только из жалости. Мне пришлось встать с позором, оставив ее, и через полчаса она уехала домой.
В ту ночь я написал Сари дурацкое прощальное письмо. Естественно, в письме я врал, пытаясь прикрыть словоблудием самую суть: я не любил Сари. По крайней мере так я думал тогда.
На следующий день мы опять встретились в «Серебряной подкове». Прочитав мое письмо, она смеялась мне в лицо и обзывала гомиком и импотентом. Она заказала двойной виски и бокал пива. После вчерашнего этого хватило, и она совсем опьянела. Письмо осталось на столе, и я сунул его в карман. Не хотел, чтобы оно оставалось у нее, чтобы она читала его спустя годы.
Сари вышла из бара пьяной походкой, а когда я последовал за ней, бросилась бежать. Я окликнул ее по имени, но она не остановилась. Свернув с улицы на посыпанную гравием дорожку, ведущую во дворы, она упала. Когда я подоспел, Сари с окровавленной щекой лежала на обочине в луже. Я помог ей подняться, в руках у меня оказалась порванная нитка жемчуга. В туалете гостиницы я смыл кровь с лица Сари, целовал ее раны, слизывал кровь и плакал. Портье вызвал такси. После этого я больше не видел Сари.
Ночью я вышел на улицу и направился сквозь мокрый снег к вокзалу. Я торчал на платформе, пока не понял, что поездов в это время просто нет. Я взял такси и поехал через «Серебряную подкову» к дому Сари. В кабаке я украл со стола букетик цветов. В доме света не было, возможно, такси отвезло ее на станцию скорой помощи. По пожарной лестнице я взобрался на второй этаж и сунул букет в какую-то щель — так, чтобы его было видно из окна спальни. А еще прилепил к мокрому стеклу вырванный из блокнота листок. На нем я написал слова, которые ни разу так и не сказал ей.
Вернувшись домой, я отправился на озеро один. Мне хотелось поступков. Я знал, что общая наша сетка была на прежнем месте, однако приятелей я с собой брать не хотел.
Пронизывающий ветер вырвал вешку со дна, вдобавок еще заглох мотор. Сеть должна была находиться где-то возле сосны, накренившейся над водой. Белые барашки волн ударяли прямо в борт. Я опустил весло в воду как можно глубже. Ветер быстро уносил лодку от того места, где была сеть. Я дал лодке развернуться по ветру и попробовал завести мотор. Никаких признаков жизни. Я накачал карбюратор доверху, бензин пролился на окоченевшие руки. Он был холоднее воды. Наконец мотор заурчал. Я потихоньку пошел против ветра. Вода перехлестывала через борт мне в лицо. Усы заледенели. Старая деревянная лодка стонала от каждого удара. Я опустил блесну в воду, размотал с десяток метров лески и медленно двинулся поперек сети. Наконец дернуло. Я развернул лодку, одновременно сбавляя газ. Мотор заглох, но сеть была у меня в руках. Ветер относил лодку прямо на нее. Я спешно вытаскивал поплавки из ледяной воды. Пальцы нещадно саднило. Все же мне удалось найти конец сети. И вскоре первый сиг блеснул серебряным боком. На ветру сеть застывала мгновенно. Когда я вытащил ее до конца, у меня в руках оказался ломкий ячеистый ледяной столб, из которого торчали головы и хвосты сигов. Опустившись на скамейку, я попробовал разжечь сигарету бесчувственными пальцами. Поглядев на свинцово-серый пейзаж, я решил направиться к берегу и погреться у костра. Я достал сеть, я был смелым и умелым. Я был мужчиной. Казалось, что я снова обрел свою привычную роль.
Опять я сижу в «Серебряной подкове», на дворе мартовский жемчужный вечер, на столе новое письмо, адресованное Сари, которое наверняка останется в моем кармане. В кабаке шум и дым пятничного вечера, усталые и веселые лица. Деревенские пьяницы и женщины среднего возраста за вечерним пивом. Передо мной регулярно сменяется свежая кружка пива. Призрак Сари бродит здесь в «Серебряной подкове», тенью витает на улицах, прячется воспоминанием по углам каждого помещения и здания – там, куда я никак не смогу добраться. Вот и сейчас, когда я сижу спиной к окну, Сари наверняка стоит перед кабаком, а когда вернусь в гостиницу, Сари будет фыркать под душем. Но я не обернусь и не открою дверь в ванную комнату. Я проиграл, слишком хорошо я усвоил в детстве – по газонам ходить нельзя.
Перевод с финского Яны Жемойтелите
Арви Пертту — карельский писатель, пишущий на финском языке. Родился в Петрозаводске в 1961 году, живет и печатается в Финляндии с 2001 года. Переводит финскую литературу на русский язык и русскую литературу на финский. Автор трех романов на карельском материале и двух сборников рассказов. Один из романов автора «Экспедиция Папанина» переведен на русский язык и издан в Петрозаводске в 2012 году. В настоящее время работает над романом о национально-освободительном движении в Карелии в 1918—1922 годах.