Он научил нас смеяться там, где льется кровь. И чем больше крови, тем смешнее. Он — это Квентин Тарантино. Ему полтинник.
Я с ним познакомилась в «Криминальном чтиве». Вдруг выяснилось, что обезьянообразный Траволта, ужасно виляющий задницей в ранних фильмах, очень даже ничего. Что укол адреналина в сердце вызывает животные спазмы смеха. Что герои могут трендеть не умолкая, как будто их написал Пруст, и не вызывать сонной реакции. Что на свете есть красивые вещи, которые не цепляют так, как стопы Умы. Что героя блокбастеров Уиллиса могут позвать сниматься в приличном арт-хаусе. Что мне хочется вспомнить вкус молочного коктейля. Что старая музыка круче новой. Что его отвратительные ублюдки — мои любимчики отныне.
Остальное (и предыдущее) пошло взахлеб. С ожиданием. И нетерпением. Среди взросликов пошли споры, дескать, что тут может нравиться? Я себе это так объясняю: это не кинО, это — тарантинО. Жанр такой. Если въехал в этот жанр — будешь смотреть. Ждешь кино — никогда и не понравится.
Он не стесняется ни-че-го. Выяснилось, что можно поржать над Второй мировой. Но для американцев это не мерило. В конце концов — что они в этом понимают?! А вот поржать над их любимой мозолью — над рабством — мы думали, они не осмелятся. А они и не осмелятся. Другое дело — тарантинО. Он еще в «Чтиве» начал. Трахнуть негра с извращенной форме — как вам?
А главное — он и над собой смеется. Появляется в фильмах ровно на минуту только для того, чтобы умереть каким-нибудь кровожадным образом. Думаю, его жажда жизни БЕСПРЕДЕЛЬНА. Долгой тебе жизни, братэлло!